Новая Польша 7-8/2017

Заметки о Вацлаве Гавеле

Нет такой силы, которая сломит отвагу

«Президент неожиданно заболел. Это была осень 1996 года. Гавел никогда не вел здорового образа жизни: не ел овощей и фруктов, много курил, совершенно не ходил на прогулки. Алкоголя пил немного. Днем маленькое пиво, на обед или на ужин бокал белого вина… Сидел дома, на работе, в машинах и самолетах, почти не бывал на свежем воздухе», — так начало болезни Вацлава Гавела вспоминал его пресс-атташе Ладислав Шпачек. Гавел всегда чувствовал себя хорошо, казалось, у него нет совершенно никаких проблем со здоровьем.

Однако уже в тюрьме, где он находился как антикоммунистический оппозиционер, дали о себе знать легкие. В книге-интервью с Карелом Гвиждялой, опубликованном в под названием «Пожалуйста, коротко», на вопрос о том, стали ли причиной многократных воспалений легких и болезней дыхательных путей сигареты, Гавел ответил: «Сорок четыре года интенсивного курения, конечно, здоровья не прибавили. Но главная причина моих проблем со здоровьем в другом — в первом недолеченном воспалении легких после перевода из следственного изолятора в Праге в Панкраце в тюрьму в Германице в январе 1980 года, когда разница температур доходила до 40 градусов. Потом у меня еще несколько раз были воспаления легких, конечно, никогда до конца они не вылечивались, а после одного, особенного тяжелого, в 1983 году, меня предпочли отпустить домой, потому что не хотели делать из меня мученика. Курить я перестал по совету врачей в конце 1996 года».

Именно тогда он попал в больницу после резкого вмешательства будущей жены Даши, которая интуитивно почувствовала, что возвращающиеся осенью проблемы с легкими — не обычная болезнь.

Гавел не только умел смотреть на болезнь со стороны, но и с юмором рассказывал о больнице. Когда Карел Гвиждяла спросил его, сколько раз он умирал и сколько раз Даша помогла ему выжить, он сказал: «На этот вопрос только она смогла бы точно ответить, я вспоминаю, например, что однажды — вскоре после первой операции — я задыхался в отделении интенсивной терапии, потому что сотрудник, который обслуживал кислородный баллон, засиделся в баре за пивом. Даша тогда каким-то чудом зашла в палату и спасла мне жизнь».

Осенью 1996 года, перед самой первой операцией, когда Гавелу ампутировали одно легкое и прооперировали второе, пресс-атташе Шпачек разговаривал с его врачом. В книге «Десять лет с Вацлавом Гавелом» он вспоминает: «Он пригласил меня в свой кабинет, закрыл за собой дверь и с серьезным видом сказал: «Принимая во внимание должность главы государства, вы должны знать, что для пациента с таким диагнозом [рак легких] прогноз — это три-пять лет жизни. А в случае данного конкретного пациента, если учесть, что он всю жизнь курил, не занимался спортом, вел нездоровый образ жизни, следует говорить, скорее, о нижней границе названного срока». Я вышел оттуда в отчаянии, с самыми грустными мыслями». Так что болезнь Вацлава Гавела, видимо, имела другую причину, нежели та, на которую он сам указывал.

 

***

Вацлав Гавел умер 18 декабря 2001 года. Ему было 75 лет. Два разных свидетельства о его уходе показывают, каким он был человеком и как по-особенному относился к другим людям. Петр Питхарт — товарищ Гавела по оппозиции, первый некоммунистический премьер Чехии, затем председатель сената — сказал после его смерти, что редко когда так сильно чувствуется, что существует не только тело человека, но и его дух, душа. Это тело, такое усталое, испытавшее тяготы тюрьмы, продолжавшейся всю жизнь внутренней борьбы и непосильного труда на президентском посту, отказалось, наконец, продолжать служить мысли, которая была всегда, до последней минуты, ясной и мудрой. Он умер спокойно, во сне. Так, словно тело хотело сказать: «В этом человеке я не спорило с духом. Я уступаю, чтобы не мешать ему, пусть он живет дальше, свободный от моих ограничений, слабостей и болей. Пусть живет дух Гавела». Второе — это воспоминание монахинь, которые до последних минут заботились о Вацлаве Гавеле. В июне 2011 года архиепископ Пражский Доминик Дука, друг Гавела и его сокамерник в начале 1980-х годов, по рекомендации врачей обратился за помощью к конгрегации Сестер милосердия св. Карло Борромео. Сестры, которые работали медсестрами в больнице, взяли на себя круглосуточный уход за бывшим президентом. Сначала за ним ухаживала сестра Доминика, доктор медицины, ассистентка архиепископа Дуки. Затем ее сменили четыре сестры: Евангелиста, Ангелика, Алена и Веритас, потом к ним присоединилась сестра Людмила из конгрегации Сестер третьего ордена св. Франциска. Как писал Иржи Машане в статье «Вацлав Гавел ушел тихо, словно погасла свеча» — «сестры несколько месяцев были при Гавеле днем и ночью». Сестра Веритас так вспоминает это время: «Господин президент был философом, но очень практичным. Он не был идеалистом или мечтателем, как говорили о нем с ехидством те, кто хотел его обидеть, смеясь над его идеалами, которые он репрезентировал и защищал. Насколько я могла заметить, до последних дней жизни он был очень практичным человеком. Интересовался тем, как живут простые люди, сколько стоят лекарства, сколько доплачивает страховка. Я наблюдала, как высокие идеалы, которым он служил, отражались в практической, повседневной жизни».

Гавел в последние месяцы жизни был уже очень слаб, но постоянно поддерживал обычные, повседневные контакты с людьми. Сестры говорят, что он просто радовался, когда вокруг него были люди. «Он совершенно просто принимал любые проявления симпатии, в том числе, и от людей, которых встречал случайно, когда я шла с ним куда-то», — добавляет сестра Веритас. Если кто-то только просил его подписать книгу, Гавел останавливался, чтобы поговорить и выслушать этого человека, хотя был уже очень болен. Это не было для него формальностью, он очень радовался таким моментам. Когда кто-нибудь говорил ему: «Вы должны поправиться, господин президент, мы ждем этого», то он отвечал: «Спасибо, спасибо, я это учту». Он был не из тех, кто показывает другим, что он выше других потому, что был известным или был президентом. Он не считал, что за это все обязаны его уважать и почитать. Ухаживавшие за ним сестры считают, что Гавел ежедневно обращался к Богу уже своим отношением к другим людям. О Боге он не говорил лишнего, не использовал пустых фраз, но относился к Нему серьезно.

Сестре Веритас во время смертельной болезни Гавела больше всего в нем запомнилась отвага: «Он не пытался ничего избежать. Не боялся трудных вопросов, разговоров, не боялся говорить о смерти, умирании. Отважно смотрел на проблему ухудшающегося здоровья, как говорит Библия — лицом к лицу, не боялся конкретно говорить о перспективе смерти, с нами или с врачом, который им занимался». Каждый день Гавел медитировал и проводил какое-то время в одиночестве. Тогда он ни с кем не разговаривал, зато читал и наблюдал природу.

За месяц до его смерти была сделана длинная запись телепрограммы с участием Гавела и архиепископа Дуки. И хотя они разговаривали также и о времени, проведенном ими в тюрьме, и о многих других проблемах, Гавелу не изменяло чувство юмора. Об этом говорит и сестра Веритас: «Господин президент очень любил цветы и горящие свечи во время еды. Как-то раз я спросила его, почему он так любит горящие свечи. Он ответил с улыбкой: «Чтобы привыкать».

Иногда он спрашивал сестер, есть ли у них время молиться и читать Библию. Беспокоился, не слишком ли много им достается с ним хлопот в его деревенском доме в Градечеке, где он провел последнюю часть жизни. Сестры были с Гавелом и тогда, когда он появлялся на публике в последние месяцы жизни. Этим он хотел показать важность их места в общественной жизни. Он говорил, что не нуждается в специальном уходе в санатории, что ему достаточно того, что за ним ухаживают дома. Когда наступила финальная стадия заболевания, Гавел договорился с врачом, что хочет умереть не в больнице, а дома. А домом был для него Градечек — место, где он нашел приют во времена коммунизма.

 

***

Одним из последних публичных выступлений Гавела была встреча с Далай-ламой, которого он знал много лет и к которому относился, как к другу. На фотографиях с этой готовившейся несколько месяцев встречи видно, что Гавел был уже очень слаб. Но он радовался, что может встретиться с друзьями в Праге. Необычайно важной для Гавела была также упомянутая беседа на телевидении с архиепископом Домиником Дукой. В разговорах с сестрами он многократно к ней возвращался, радовался, что передача была записана. Дука, с которым он познакомился в тюрьме, был его многолетним другом. Гавел знал, что всегда может на него рассчитывать, особенно тогда, когда годами — и притом до последних дней — он подвергался атакам с разных сторон. Он подчеркивал, что архиепископ Дука — это тот человек, который никогда не будет его осуждать. Как писал Иржи Машане, когда сестру Веритас спросили, почувствовал ли Вацлав Гавел приближение смерти, она ответила: «Нет, господин президент не был умирающим. В последнюю ночь у него не было агонии. Мы много разговаривали, потому что он не мог заснуть. Вечером он говорил с госпожой Дагмарой, они вместе планировали рождество в Градечеке. Утром мы тоже беседовали, он был в хорошем настроении. Он говорил осознанно и был в лучшей форме, чем накануне. Потом я позвонила, как каждый день, личному врачу, чтобы сообщить о состоянии пациента — это был такой удаленный визит. Врач немного корректировал прием медикаментов. Господин президент сказал мне тогда, что он хотел бы еще немного поспать, и чтобы я пришла через час. Когда я пришла в половине десятого, то заметила, что его дыхание становится поверхностным. Как медсестра я поняла, что приближается смерть. Он умер во сне. Это произвело на меня сильное впечатление: так, словно погасла свеча. Он просто тихо ушел, безо всякой тревоги. Той ночью и вечером он был очень спокоен, давно он таким не был. Именно так он хотел умирать, то есть, не долго, и ему была ниспослана легкая смерть. Как-то он сказал: «Я понимаю Иржи Волькера, который говаривал — не смерть плоха, а умирание». Он хотел до самого конца сохранить возможность писать и делать все как обычно». Символически звучит имя сестры, которая была с Вацлавом Гавелом в минуты смерти — Веритас. Жизненным кредо Гавела были слова: «Правда и любовь побеждают ложь и ненависть». Он часто переживал, что попираются идеалы правды и любви, в которые он не боялся верить. Он очень уважал молодежь, потому что верил, что именно они передадут «правду и любовь» новым поколениям. Тысячи молодых людей, которые пришли на его похороны, потрясли чехов. Такой массовый отклик вызвал уход человека, который указал путь своему народу и сам его прошел. С полным осознанием того, что «нелегко быть пророком в своем отечестве».

Многие рассказывали о Вацлаве Гавеле. Но, я думаю, лучшим завершающим словом будут слова его друга по заключению архиепископа Доминика Дуки, который отпевал Гавела в соборе в Градчанах. Когда мы разговаривали о Гавеле, Дука сказал: «Некрупный человек — но муж непреклонного духа. Я думаю, его посланием для нашего общества было то, что нет такой силы, которая сломила бы отвагу того, кто в своей жизни печется о правде. Нет такой силы, которая сломила бы того, кто не поддается ненависти и зависти, кто знает, что настоящая дружба и любовь в любой ситуации позволяют сохранить лицо. Это главное, что Вацлав Гавел оставил после себя. И это поняли молодые люди, которые так переживали в ту поминальную неделю после его смерти».

Так что же? Остается надежда и вера, что правильная жизнь, ее идеалы останутся в тех, кто придет следом. Гавел жив в нас. Не только в памяти и воспоминаниях. Он среди нас. Как говорил Петр Питхарт, «Пусть живет дух Гавела».

 

***

Он был человеком с типичным чешским юмором, всегда умел взглянуть на себя со стороны. Когда его уговаривали есть больше фруктов, предлагая апельсин, он отвечал: «Я только залью себе бороду и рубашку». Друзья не сдавались и предлагали бананы — «Это которые со вкусом сырой картошки?». Напоминали о прогулках, которые прописывали доктора — «Прогулка? Вы имеете в виду, что мне надо выйти из пункта А и через полчаса снова вернуться в пункт А? Уж лучше я останусь дома». Иван Медек, начальник канцелярии президента и его друг, предложил как-то раз обманный ход. Они вышли из Замка (пункт А) и, гуляя по садам, направились к Летенским дворцам (пункт B). Там они заказали по маленькому пиву и вернулись к Замку (пункт А). Поскольку в такой прогулке президент увидел какой-то смысл, его удалось уговорить повторить ее еще несколько раз…

 

Уход в лучший мир

Чтобы понять, кем был Вацлав Гавел, нужно посмотреть последнюю сцену единственного фильма, который он сам снял на основе собственной театральной пьесы.

«Уходы» вышли в прокат в марте 2011 года. В почти пустом кинотеатре «Люцерна» в Праге (важное место для семьи Гавелов) я смеялся вместе со всеми. Действие происходило на террасе виллы. В самом конце фильма камера вдруг оборачивается и показывает садовый прудик. Из воды высовывается голова Вацлава Гавела, который произносит одно предложение, парафразируя свою политическую максиму: «Спасибо, что выключили свои мобильные телефоны, правда и любовь победят ложь и ненависть, а теперь можете снова включить свои телефоны». После этого режиссер-президент снова скрывается под водой. Театр абсурда, в стиле которого Гавел писал пьесы, достигает здесь своего апогея, а правда и любовь — его политическое кредо — упомянуты еще раз.

Театр абсурда сопутствовал Вацлаву Гавелу с самого начала его президентского поста, когда 29 декабря 1989 года коммунистический парламент Чехословацкой социалистической республики единогласно избрал его президентом. Человека, который еще в мае того же года сидел в тюрьме за оппозиционную деятельность.

Я был тогда в Праге и хорошо помню атмосферу того декабря. Рождественскую мессу в нашем доминиканском костеле Святого Эгидия служил тогдашний провинциальный приор Доминик Дука — спустя 15 лет он впервые мог официально стоять у алтаря. На этой мессе был и Вацлав Гавел, тогда еще диссидент и руководитель Гражданского форума.

В день президентских выборов ранним утром мы с отцом Домиником въезжали в Прагу со стороны Пльзеня, через Юрасков мост. Перед нами на Влтаве стоял дом, в котором жил Гавел. А около него — фургон службы безопасности, которая следила за ним днем и ночью. Кто-то из нас сказал тогда: ну да, и завтра не уедут, только теперь уже будут следить за президентом.

Что это? Театр абсурда или карикатура революционных перемен? В тот же день — торжественное благословение Святыми Дарами в соборе св. Вита на Градчанах, где необычайно взволнованный старенький кардинал Томашек поднимал дароносицу под пение «Te Deum».

 

***

Отпевание Вацлава Гавела в соборе на Градчанах совершал его друг, примас Чехии архиепископ Доминик Дука, которого недавно назначили кардиналом. Они познакомились 30 лет назад в тюрьме в Пльзене на Борах. А дружба, начавшаяся в тюрьме, не проходит. 11 ноября, за месяц до смерти Гавела, чешское телевидение записало их длинный разговор о тех временах. И о вопросах духовного взаимопроникновения миров.

Гавела интересовал человек. В тоталитарной системе, в которой он жил в Чехословакии, пространство свободы ограничивалось камерными домашними встречами. Оно благоприятствовало установлению близких отношений между людьми. Гавел был, прежде всего, писателем, драматургом, которого события бархатной революции «вписали» на роль президента.

Каким был Вацлав Гавел? Я отвечу словами речи, произнесенной им уже в статусе президента в 2003 году в Берлине: «То, к чему я стремился, — это не цель, которой в какой-то момент можно достичь и вычеркнуть ее из списка дел. Это, скорее, идеал, к которому мы все время стараемся приблизиться. Мы то ближе, то дальше, но полностью никогда его не достигнем. Наш идеал — как горизонт: указывает нам направление, но по своей природе неуловим. Только утопический идеалист может думать, что существует какой-то идеальный образ мира, который в один прекрасный день удастся полностью воплотить в жизнь, и тогда все цели будут достигнуты, наступит рай на земле и придет конец проблеме под названием история».

Для Гавела таким горизонтом были духовные и моральные ценности. В жизни он руководствовался обыкновенной человеческой порядочностью, честным желанием отказаться от части своих интересов в пользу интересов общих и уважением к моральному порядку и его основным императивам. Уважал граждан и их право на свободу объединяться в любые структуры гражданского общества. Он был против любых проявлений фанатизма, догматизма, идеологии или фундаментализма. Искренность противопоставлял культуре интриг, обманов, хитрости и закулисных игр.

Для него характерна была нелюбовь к рекламе и потреблению. Он выдвигал культуру творчества против культуры выгоды. Не терпел провинциальности, изоляционизма и тупого национализма. Был настроен скептически по отношению к технократическому управлению государством, направленному на количественные, а не качественные задачи. Подчеркивал, что «Нужна политика, которая на практике будет осознавать свою ответственность за мир, а не будет только обычной техникой власти».

Этот идеал гражданского общества — одно из главных посланий Вацлава Гавела. Послание по-прежнему актуальное.

 

***

Когда я бываю в Праге и у меня есть время, я всегда хожу в пассаж «Люцерна». Он находится посреди Вацлавской площади. Это особняк в стиле модерн, который построил в начале XX века дед Вацлава Гавела — тоже Вацлав Гавел. Там есть огромный зал, кинотеатр и множество магазинов, а также современная скульптура Давида Черного. Того самого, который создал памятник Голему в Познани. В Люцерне памятник св. Вацлава представляет покровителя Чехии, короля и мученика, сидящим на животе коня, который свисает головой вниз. То есть, сидящим на перевернутом коне. Абсурд, карикатура, высмеивание самых святых национальных основ. А может, дистанция по отношению к пафосу и мещанским ценностям?

Вацлав Гавел был из старинной буржуазной пражской семьи, которой принадлежали, в том числе, киностудия Баррандов и упомянутый пассаж Люцерна, сеть ресторанов и концертных залов. Поэтому во времена коммунизма он был классическим «врагом трудового народа». Ему не дали получить образование. Он немного учился в техническом университете, в театральный его не взяли. Ребенком сразу после Второй мировой войны он еще ходил в элитную школу в городе Подебрады вместе с Милошем Форманом и Ежи Сколимовским (!). В начале 60-х годов был рабочим в театре. Начинал писать и становился все более известным. Пьесы — «Праздник в саду», «Уведомление», «Трудно сосредоточиться», «Заговорщики», «Опера нищих», «Аудиенция», «Вернисаж», «Протест», «Largo desolato» и многие другие ставились во всем мире.

После поражения Пражской весны 1968 года и во времена так называемой нормализации его тексты перестают публиковать, а театры в Чехословакии исключают его пьесы из репертуара. Он начинает подписывать различные петиции в защиту преследуемых, его творчество уходит в подполье. В 1977 году создается оппозиционная группа Хартия 77. Гавел становится одним из ее основателей. Попадает в тюрьму. Проводит в ней в совокупности пять лет. Начинает писать политические тексты, эссе, всегда носящие моральный, духовный характер. Его «Сила бессильных» стала программным текстом ненасильственной борьбы для всех диссидентов Центральной и Восточной Европы. Он получает международные премии и награды, ему присваивают звание почетного члена Пен-клуба Швеции и неординарного члена французского Пен-клуба. Его принимают в Гамбургскую академию художеств, вручают французскую премию «Prix plaisir du théâtre», Премию Яна Палаха в 1981 году, заочно присваивают звание почетного доктора Университета Йорка в Торонто, Университета Тулузы и престижную премию Эразма Роттердамского. В ноябре 1989 года во время бархатной революции он становится членом Гражданского форума и принимает участие во всех переговорах оппозиции с коммунистической властью. Гражданский форум выдвигает его кандидатуру на пост президента Чехословакии. Он становится им в 1992 году. В 1993 году его избирают президентом Чешской Республики, и на этой должности он остается до 2003 года.

О президентуре он напишет позднее в своей замечательной книге «Пожалуйста, коротко»: «Я рад, что эта моя странная книга попадет также и в руки польского читателя, и надеюсь, что он найдет в ней что-то интересное для себя. Я не мог и не хотел писать подробных воспоминаний, но чувствовал, что после всего того, что пережил, должен передать людям какую-то информацию. Поэтому я решился на такой явный коллаж. Я написал эту книгу быстро и во время работы не думал целенаправленно о каком-то конкретном читателе. Поэтому в ней, наверное, есть немало фрагментов, которые будут неинтересны некоторым моим согражданам, но есть и такие, которые, в свою очередь, не заинтересуют большинство зарубежных читателей и которые, возможно, даже будут для них не совсем понятны. (…) Многие из этих событий стали достоянием истории. Несмотря на это я не вычеркиваю упоминаний о них, потому что хотел бы обозначить, что был не только участником нормальной смены власти, но и одним из тех, кому пришлось практически из ничего строить демократическое государство».

 

***

Будучи президентом, Вацлав Гавел сам писал все свои речи. И те, которые произносил дома, и те, что за границей. Поэтому сегодня собранные вместе они представляют собой отдельный литературный том. Его голос после смерти кажется еще более четким. Вот фрагмент из дневника (22 октября 2000 г.) с заметками для сотрудников: «Я написал новый вариант выступления к 28 октября (национальный праздник). Прошу оценить. Но могу принять только небольшие и, скорее, технические замечания, которые, кроме того, должны поступить еще в понедельник после обеда. К сожалению, я не включил туда разные соображения Политического департамента, но это было невозможно. Я стараюсь писать речи как какую-то поэзию; у них должна быть своя композиция, начало и конец, своя мелодия, заряд и гипербола. По-другому я не умею. Предложенные формулировки были, конечно, с точки зрения политики более точными, может быть, и более подходящими, но как-то не удалось их встроить. Пожалуйста, отнеситесь к этому как к факту и постарайтесь оценить это выступление в рамках его специфического жанра, находя возможные фактические, языковые, стилистические и т.п. ошибки».

Это правда, что как к президенту к нему прислушивались скорее за границей, чем дома. Может быть, поэтому также он стал, как написал кто-то, самым узнаваемым чехом в мире. А был он человеком скромным, тихим и деликатным. Можно было подумать, что даже несмелым. Но бывал душой компании. Всегда оживлялся в кругу друзей. Принципы, которых он придерживался, он умел последовательно и твердо демонстрировать окружающим. Это особенно тяжело пережили коммунисты, которые и после смерти не сумели выразить соболезнований о его уходе. Они остались равнодушными, хорошо зная, что именно он отправил их формацию на помойку истории.  

 

***

Гавел был другом Польши и поляков с давних пор. Он знал нашу страну и нашу историю как мало кто из иностранцев. У самого у него было много верных друзей и читателей в Польше. Так он писал о них в своем дневнике на Хельской косе 27 августа 2005 года: «Итак, мы на Балтике. Я писал довольно минимально. Отчасти, наверное, из-за какой-то отпускной деморализации, но, однако, прежде всего — из-за рассеивающих внимание развлечений, идущих от замечательного польского гостеприимства, красот этого особенного уголка мира и достоинств этого центра. Погода прекрасная, так что устоять невозможно — загорать, купаться в бассейне, смотреть на море и радоваться маленьким приемам, которые тут то и дело устраивают в нашу честь. Вечерами, в основном, смотрю телевизор… Чудесный конец лета, который в среду будет увенчан кульминацией в виде нашего участия в 25-летнем юбилее создания Солидарности в Гданьске, вновь погрузил меня в польскую атмосферу, которая меня всегда так увлекала, и которая так отличается от нашей. (Впрочем, моя первая в жизни зарубежная поездка в 1957 году случайно привела меня почти в это же место: в рамках какого-то студенческого обмена мы с Ольгой несколько дней провели на море недалеко от Сопота. В Польше тогда была «оттепель» после драматического октября 1956 года, так что мы поглощали массу критических и независимых текстов, которые здесь не могли быть опубликованы, вокруг отовсюду гремел рок-н-ролл, что у нас, конечно, было невозможно, а как-то раз мы даже слышали, как весь зал пел песню об потерянном Львове). Когда я каждый день смотрю здесь по телевизору разные документальные и игровые фильмы о создании «Солидарности» (в том числе, знаменитый фильм Вайды «Человек из железа»), разные концерты и всякие высказывания, то постоянно убеждаюсь в том, насколько поляки ценят свою историю, как отождествляют себя с разными освободительными восстаниями, как умеют уважать своих жертв. Здесь в гданьском регионе Валенса — почти что святой, его именем назван даже местный аэропорт, и уж вполне святой здесь, конечно, Иоанн Павел II… Польша находится в иной ситуации, чем Чешская Республика, по крайней мере, по трем причинам. Она гораздо больше; ба, можно сказать, что это какая-то региональная держава, которая имеет очень важное, геополитически чувствительное положение между Германией и Россией. Одни, которые во время сложной истории делили эту страну, от чего у них совесть нечиста, стараются сейчас как-то подлизаться; другие, напротив, если бы только могли, снова охотно взяли бы себе кусочек.

Поэтому поляки гораздо лучше чехов понимают, насколько важна гарантия, что призраки прошлого не вернутся, — членство в НАТО и Евросоюзе. Во-вторых, существование нации здесь веками было связано с существованием национальной элиты (не случайно Сталин пытался ее истребить) и с присутствием католической церкви — которая никогда не сотрудничала с чужой властью — опирающейся на глубокую польскую религиозность. А в-третьих, кажется, очень важно, что Польша сохранила свою шляхту, которая была патриотична и которую никто не уничтожил, как у нас… Вообще, мне кажется, что у поляков другое, гораздо более эмоциональное отношение к своей государственности, чем у нас. Но и мало какой народ за свою свободу и независимость заплатил столькими жертвами.  Здесь просто каждый знает, что за свободу надо иногда заплатить очень высокую цену. О чехах нельзя этого сказать — у нас идеал — это способность получить какие-то дары по возможности без боя, без труда и бесплатно. Кроме того, уважение к своей героической истории и своим жертвам внушает полякам какой-то невероятный строительный и реставраторский энтузиазм: ведь не только варшавский Старый город, весь Гданьск, значительная часть Лодзи или других совершенно уничтоженных бомбардировками городов были восстановлены с нуля, а прежде всего, главные из восстановленных исторических центров — это точные копии предшествующей застройки. У нас многие бы морщились, а в Польше считают, что так было надо, и они правы; через сто лет не будет иметь значения, построен ли этот гданьский особнячок на два столетия раньше или позже. Ведь мы тоже со временем перестаем отличать готику от неоготики. С нацией здесь также естественным образом отождествляется «Солидарность», так что прекрасно, что на них будет смотреть вся Польша. День обещает быть утомительным, потому что я в Польше пользуюсь значительным уважением, что в данной ситуации, скорее, все осложняет. Но увидим».

Эта длинная цитата нужна для того, чтобы понять слова, которые когда-то кто-то произнес мимоходом: «Гавел — на Вавель». О, если бы какой-нибудь из наших президентов, один, второй, третий или четвертый, так же хорошо понимал бы кого-нибудь из наших соседей, то где бы мы были сегодня. И как нация, и как общество. И если бы мы могли у Гавела научиться той критике собственного народа, спокойной, мудрой и выраженной с дистанцией по отношению к себе. Так что еще раз: «Гавел — на Вавель». 

 

***

Гавел был и любителем жизни. Такой обыкновенной. В которой дружеский круг, интеллектуальное общество, но также и застолье играли не последнюю роль. Об американцах он писал: «Они едят невообразимо толстые булки, в которые впихнуто все, что можно, включая салат. Чтобы это есть, нужно, наверное, иметь особый талант… Эти булки они запивают в лучшем случае водой, в худшем — кока-колой или молоком, к тому же из бутылки, банки или стаканчика из искусственного материала. Думаю, что я не алкоголик, но как можно не запить еду пивом или вином — это у меня в голове не умещается. Кроме того, вода с едой напоминает мне о моих тюремных годах».

 

***

И еще одна американская картинка под конец — пусть это будет пуант, показывающий чувствительность этого чешского писателя, драматурга и интеллектуала, которому выпала на долю роль президента в драме современного мира: «Вчера я смотрел по телевизору похороны папы римского. Это была необычайная и трогательная церемония. Я знал папу, и даже осмелюсь сказать, что мы были друзьями, и наверное, поэтому я был не в состоянии горевать из-за его смерти. Потому что я прямо физически чувствовал, что он в великом душевном покое отходит туда, куда — как он знал — всегда стремился: в другой (лучший) мир. Америка, однако, — страна особенная. Она очень набожна, а в то же время может легко смириться с тем, что прямая трансляция похорон папы римского прерывается рекламой, причем очень часто такой, которую он всю свою жизнь критиковал. Я смотрел это с большим трудом, пока, наконец, не решился выключить телевизор» (Вашингтон, 9 апреля 2005 года).

 

Перевод Анастасии Векшиной

 

Из книги «Duchowe wędrowanie». Zysk. Poznań 2015.