Новая Польша 7-8/2006

ЖИЗНЬ НА ОБОЧИНЕ

В ре­зуль­та­те пе­ре­мен, про­изо­шед­ших в Рос­сии: па­де­ния мо­нар­хии, при­хо­да к вла­сти боль­ше­ви­ков, не­сколь­ко лет тя­нув­шей­ся граж­дан­ской вой­ны — стра­ну на ру­бе­же 1920‑х по­ки­ну­ло не­сколь­ко мил­лио­нов че­ло­век, в боль­шин­ст­ве сво­ем рус­ских. Рус­ская эмиг­ра­ция бы­ла в выс­шей сте­пе­ни раз­но­род­ной (что­бы не ска­зать раз­де­лен­ной): раз­ны­ми бы­ли вре­мя, на­прав­ле­ния и спо­со­бы ухо­да из Рос­сии, ма­те­ри­аль­ное по­ло­же­ние, ре­ши­мость и, мо­жет быть, глав­ное — по­ли­ти­че­ская ори­ен­та­ция. Объ­еди­ня­ли эмиг­ран­тов не­же­ла­ние жить под вла­стью боль­ше­ви­ков и на­деж­да на по­ли­ти­че­ские пе­ре­ме­ны.

Рус­ские бе­жен­цы ока­за­лись во мно­гих стра­нах; эмиг­рант­ские ав­то­ры, по­ста­вив­шие се­бе це­лью по­ка­зать раз­мах и мас­шта­бы рас­сея­ния, не­ред­ко упо­ми­на­ли о су­ще­ст­во­ва­нии рус­ских ко­ло­ний в Се­вер­ной Аф­ри­ке, Юж­ной Аме­ри­ке, Япо­нии. Од­на­ко по­дав­ляю­щее боль­шин­ст­во эмиг­ран­тов осе­ло в Ев­ро­пе. Труд­но при­вес­ти точ­ные дан­ные о чис­лен­но­сти рус­ских об­щин в раз­ных стра­нах: доб­ро­со­ве­ст­ной оцен­ке ме­ша­ют час­тые пе­ре­ме­ще­ния бе­жен­цев, труд­но­сти с ис­чис­ле­ни­ем “ме­ст­ных” рус­ских, жив­ших в дан­ной стра­не до 1914 г., на­ко­нец, не все­гда доб­ро­же­ла­тель­ное от­но­ше­ние вла­стей, стре­мив­ших­ся за­ни­зить чис­ло эмиг­ран­тов в сво­ей стра­не.

Осо­бен­но мно­го спо­ров вызыва­ли по­пыт­ки ис­чис­лить рус­ских бе­жен­цев в Поль­ше: мно­гие эмиг­ран­ты при­дер­жи­ва­лись док­три­ны “три­един­ст­ва”, со­глас­но ко­то­рой бе­ло­ру­сов и ук­ра­ин­цев сле­ду­ет рас­смат­ри­вать как “рус­ские пле­ме­на”; не­ред­ко рус­ски­ми счи­та­ли так­же всех пра­во­слав­ных. Все это по­ро­ди­ло свое­об­раз­ный, не под­тверж­ден­ный ни­ка­ки­ми доказательствами “миф о шес­ти мил­лио­нах”, имев­ший хож­де­ние у эмиг­рант­ских ав­то­ров вплоть до 1970‑х (см. напр. та­кой серь­ез­ный труд, как “За­ру­беж­ная Рос­сия” П.Е.Ко­ва­лев­ско­го”). Оп­ро­вер­же­ние те­зи­са о шес­ти мил­лио­нах рус­ских эмиг­ран­тов в Поль­ше эмиг­рант­ские дея­те­ли счи­та­ли од­ним из глав­ных до­ка­за­тельств “поль­ской ру­со­фо­бии”1. Поль­ские по­ли­ти­ки и пуб­ли­ци­сты склон­ны бы­ли к про­ти­во­по­лож­но­му под­хо­ду: они за­ни­жа­ли чис­лен­ность рус­ско­го на­се­ле­ния; о том, что это де­ла­лось хо­тя бы в не­ко­то­рой сте­пе­ни зло­намерен­но, сви­де­тель­ст­ву­ет факт лег­ко­го от­хо­да с этих по­зи­ций, как толь­ко это дик­то­ва­ла по­ли­ти­че­ская конъ­юнк­ту­ра2. Вы­во­дя сред­ние дан­ные из то­го, что пуб­ли­ко­ва­лось в ста­ти­сти­че­ских еже­год­ни­ках и при­во­ди­лось в док­лад­ных за­пис­ках ад­ми­ни­ст­ра­ции и спец­служб, мож­но все-та­ки при­нять, что Поль­ша от­но­си­лась к стра­нам с до­воль­но боль­шой об­щи­ной рус­ских бе­жен­цев, со­став­ляв­шей не­сколь­ко де­сят­ков ты­сяч че­ло­век. Тем не ме­нее ис­то­рия рус­ской эмиг­ра­ции в Поль­ше — у нас в стра­не те­ма по­чти не­из­вест­ная ли­бо в луч­шем слу­чае “эк­зо­ти­че­ская” в дур­ном зна­че­нии это­го сло­ва.

Это слу­чи­лось не толь­ко с поль­ской ис­то­рио­гра­фи­ей или поль­ским об­ще­ст­вен­ным со­зна­ни­ем. Ис­то­рия “бе­лых” эмиг­ран­тов и, мо­жет быть, осо­бен­но их пер­вой по­сле­ре­во­лю­ци­он­ной вол­ны, ма­ло в ка­кой стра­не до­жда­лась по­дроб­но­го рас­смот­ре­ния. Да­же там, где со­хра­ни­лись ар­хи­вы, а ис­то­ри­ки над­ле­жа­щим об­ра­зом их ис­поль­зо­ва­ли, это в ма­лой сте­пе­ни от­ра­зи­лось на кол­лек­тив­ном со­зна­нии, не­из­мен­но не­доб­ро­же­ла­тель­ном к эмиг­ран­там и склон­ном ви­деть их в ка­ри­ка­тур­ном уп­ро­ще­нии. Ма­ло кто опи­сал это яв­ле­ние с та­кой про­ни­ца­тель­но­стью и сар­каз­мом, как Вла­ди­мир На­бо­ков в ро­ма­не “Пнин”3.

Од­на­ко поль­ская па­мять, вклю­чая как “про­фес­сио­наль­ную”, так и кол­лек­тив­ную “оби­ход­ную”, в от­но­ше­нии рус­ских эмиг­ран­тов вы­гля­дит осо­бен­но не­вер­ной. Сре­ди мно­го­чис­лен­ных при­чин на это­ боль­ше все­го по­вли­ял, ве­ро­ят­но, цен­зур­ный за­прет, на­ло­жен­ный на эту те­му в ПНР и дей­ст­во­вав­ший боль­ше по­лу­ве­ка, а так­же край­не пло­хая со­хран­ность ар­хи­вов.

Эти за­мал­чи­ва­ния и уп­ро­ще­ния бы­ло бы, од­на­ко, слиш­ком лег­ко оп­рав­ды­вать, ко­гда в поль­ской сло­вес­но­сти речь за­хо­дит о “бе­лой эмиг­ра­ции”. В меж­во­ен­ной Поль­ше об “ог­ра­ни­че­нии от­кры­тых вы­ска­зы­ва­ний”, на­кла­ды­вае­мом преж­де все­го са­мо­цен­зу­рой, мы мо­жем го­во­рить, имея в ви­ду ско­рее са­мих эмиг­ран­тов, не­же­ли по­ля­ков. В Поль­ше по­сле 1989 г. об ог­ра­ни­че­ни­ях сво­бо­ды ис­сле­до­ва­ний го­во­рить не­воз­мож­но. Тем не ме­нее изу­че­ние этой те­мы до сих пор сво­дит­ся в ос­нов­ном к экс­плуа­та­ции са­мых уп­ро­щен­ных сте­рео­ти­пов. На­при­мер, одна серь­ез­ная га­зе­та, упо­ми­ная о “Рус­ском до­ме” — од­ном из важ­ней­ших куль­тур­ных и по­ли­ти­че­ских уч­реж­де­ний рус­ской Вар­ша­вы, — пи­сала что здесь “в меж­во­ен­ные вре­ме­на (...) бе­лые эмиг­ран­ты ос­но­ва­ли клуб. (...) Они ро­ня­ли сле­зы под цы­ган­ские пес­ни (...) пи­ли поль­скую вод­ку и иг­ра­ли в рус­скую ру­лет­ку”. И это да­ле­ко не един­ст­вен­ный слу­чай об­ра­ще­ния к ис­клю­чи­тель­но ка­ри­ка­тур­но­му сте­рео­ти­пу “эмиг­ран­тов, мур­лы­чу­щих цы­ган­ские ро­ман­сы”. Мож­но най­ти крас­но­ре­чи­вое вы­ска­зы­ва­ние Кса­ве­рия Пру­шин­ско­го (яв­но ни­че­го не знав­ше­го о стрем­ле­нии час­ти рус­ских эмиг­рант­ских дея­те­лей в Поль­ше об­ра­щать­ся к на­сле­дию поль­ской “ве­ли­кой эмиг­ра­ции” и чер­пать из нее об­раз­цы), ко­то­рый про­ти­во­по­став­лял “ве­ли­чие” поль­ской эмиг­ра­ции и “мел­кость” рус­ской, при­чем так, что вы­ше­при­ве­ден­ный сар­казм На­бо­ко­ва по­па­да­ет в са­мую точ­ку4.

Са­мая оче­вид­ная при­чи­на та­ко­го пре­неб­ре­же­ния — пред­рас­суд­ки, унас­ле­до­ван­ные от вре­мен рос­сий­ско­го вла­ды­че­ст­ва. Эти пред­рас­суд­ки од­но­вре­мен­но ста­ли в меж­во­ен­ной Поль­ше эле­мен­том свое­об­раз­ной об­рат­ной свя­зи: па­мять о бы­лых обидах не спо­соб­ст­во­ва­ла уста­нов­ле­нию кон­так­тов с “бе­лой эмиг­ра­ци­ей”, а ни­что так не по­рож­да­ет но­вых пре­ду­беж­де­ний и пред­рас­суд­ков, как не­ве­же­ст­во. Мож­но по­ду­мать и над тем, не пред­став­ля­ли ли рус­ские эмиг­ран­ты (“бе­лые”) “ре­лик­та про­шло­го”, ми­фо­ло­ги­зи­ро­ван­но­го поль­ской на­цио­наль­ной ма­ни­ей ве­ли­чия и по­лез­но­го в качестве “жи­вого при­мера” по­беж­ден­но­го, уни­жен­но­го, еще не­дав­но все­силь­но­го вра­га-за­хват­чи­ка. Это бы­ла, по­жа­луй, не един­ст­вен­ная при­чи­на: зна­чи­тель­ную роль сыг­ра­ли цен­зур­ные со­об­ра­же­ния в по­сле­во­ен­ные пол­ве­ка или со­хра­нив­шие­ся мне­ния эмиг­ран­тов, обыч­но да­ле­ко не доб­ро­же­ла­тель­ных к Поль­ше.

Бес­спор­ным, од­на­ко, ос­та­ет­ся “от­сут­ст­вие” или по край­ней ме­ре мар­ги­на­ли­за­ция рус­ских эмиг­ран­тов в поль­ской па­мя­ти. Это “от­сут­ст­вие” тем бо­лее по­ра­зи­тель­но, что рус­ская об­щи­на в Поль­ше бы­ла край­не ин­те­рес­на как са­ма по се­бе, так и по при­чи­не той осо­бой на­пря­жен­но­сти, ка­кую не­со­мнен­но вы­зы­ва­ло свое­об­раз­ное поль­ско-рус­ское “столк­но­ве­ние”. Бо­лее то­го, пред­ста­ви­те­ли этой об­щи­ны не­сколь­ко раз по­влия­ли на круп­ные по­ли­ти­че­ские ре­ше­ния, на­прав­ляв­шие ход ис­то­рии меж­во­ен­ной Поль­ши5. Все эти эмиг­ран­ты (упот­ре­бим вы­со­кие сло­ва) де­ли­ли с на­се­ле­ни­ем Поль­ши его судь­бу. Ес­ли по­про­бо­вать со­ста­вить свое­об­раз­ный “ука­за­тель к вос­по­ми­на­ни­ям” эмиг­ран­тов, то ока­жет­ся, что они за­пом­ни­ли и блис­та­тель­ное воз­вра­ще­ние Пил­суд­ско­го из-под Кие­ва в мае 1920 г., а дву­мя ме­ся­ца­ми поз­же — хао­ти­че­скую эва­куа­цию (К.Н.Ни­ко­ла­ев — Бах­ме­тев­ский ар­хив), и жизнь в по­ме­щичь­ем име­нии (Е.В.Иса­ако­ва — там же), и пре­лес­ти “со­вре­мен­но­го сти­ля жиз­ни” в мод­ном пан­сио­на­те в За­ко­па­не (Оль­га Ти­са­рев­ская — там же). В па­мя­ти эмиг­ран­тов на­шлось ме­сто опи­са­нию нуж­ды на вос­точ­ных ок­раи­нах и на­зре­ваю­ще­го бун­та (М.А.Мои­се­ев. Бы­лое. Сан-Фран­ци­ско, 1980), бом­бе­жкам Вар­ша­вы в сен­тяб­ре 1939 г., а по­сле них, во вре­мя ок­ку­па­ции, на­сту­пив­шей “ма­лой ста­би­ли­за­ции” с рас­ту­щим без­раз­ли­чи­ем к судь­бе тех, ко­му при­хо­ди­лось ху­же (А.К.Сви­тыч — Бах­ме­тев­ский ар­хив). Есть в рус­ской эмиг­ра­ции своя ле­ген­да, по­доб­ная ле­ген­дар­ной смер­ти Вит­ка­ция: в вос­по­ми­на­ни­ях Сви­ты­ча и Мои­сее­ва го­во­рит­ся о са­мо­убий­ст­ве ка­пи­та­на Ни­ко­лая Ива­но­ви­ча Дроз­дов­ско­го при из­вес­тии о втор­же­нии Крас­ной Ар­мии в пределы Поль­ши.

На­де­юсь, что опи­са­ние рус­ской эмиг­ра­ции на поль­ских зем­лях мо­жет ока­зать­ся по­лез­ным тем, кто за­ин­те­ре­со­ван меж­на­цио­наль­ны­ми от­но­ше­ния­ми во Вто­рой Ре­чи По­спо­ли­той, ис­то­ри­ей ан­ти­ком­му­ни­сти­че­ской мыс­ли или со­ци­аль­ной ди­на­ми­кой “нац­мень­шинств”. Сре­ди при­чин, ко­то­рые скло­ни­ли ме­ня за­нять­ся “бе­лой эмиг­ра­ци­ей”, глав­ную роль все-та­ки сыг­ра­ло не­до­воль­ст­во “от­сут­ст­ви­ем” рус­ских эмиг­ран­тов, од­ной из групп на­се­ле­ния меж­во­ен­ной Поль­ши, в се­го­дняш­ней па­мя­ти.

Боль­шин­ст­во ис­сле­до­ва­те­лей, за­ни­мав­ших­ся до сих пор во­про­сом бе­жен­цев, не при­да­ва­ло до­ста­точ­но­го зна­че­ния то­му фак­ту, что ус­ло­вия жиз­ни рус­ской об­щи­ны в Поль­ше бы­ли ис­клю­чи­тель­но слож­ны­ми — преж­де все­го по­то­му, что зна­чи­тель­ная часть рус­ских “бе­жен­цев” уже жи­ла на поль­ских зем­лях до 1914-1915 гг. и ос­та­ви­ла их, ухо­дя вглубь сво­ей стра­ны — Рос­сии — от на­сту­паю­щих не­мец­ких войск. Ко­гда не­сколь­ко лет спус­тя они воз­вра­ща­лись на бе­ре­га Ви­лии, Бу­га или Вис­лы, то не ока­зы­ва­лись там — как на бе­ре­гах Рей­на или Се­ны — ней­траль­ны­ми “эк­зо­ти­че­ски­ми” при­шель­ца­ми, к ко­то­рым ок­ру­жаю­щие ис­пы­ты­ва­ли со­стра­да­ние, доб­ро­же­ла­тель­ность, лю­бо­пыт­ст­во или, в худ­шем слу­чае, рав­но­ду­шие. Они при­бы­ва­ли на зем­лю, отя­го­щен­ную па­мя­тью раз­де­лов Поль­ши, а их са­мих обу­ре­ва­ли мно­го­об­раз­ные чув­ст­ва — от мсти­тель­ной оби­ды, ко­то­рую мож­но на­звать “пост­ко­ло­ни­аль­ной” (“Это бы­ло на­ше!..”) до сму­ще­ния, не­при­яз­ни, рас­кая­ния. Ог­ром­ное боль­шин­ст­во ис­точ­ни­ков как поль­ско­го, так и рус­ско­го ав­тор­ст­ва, в ко­то­рых со­дер­жат­ся дан­ные, бо­лее или ме­нее по­зво­ляю­щие со­здать “кол­лек­тив­ный порт­рет об­щи­ны”, опе­ри­ру­ют лишь оп­ре­де­ле­ни­ем “рус­ский” — это до­ка­зы­ва­ет, что раз­ли­че­нию эмиг­ран­тов и лиц, имею­щих поль­ское граж­дан­ст­во, при­да­ва­ли то­гда до­воль­но ма­ло зна­че­ния. Это раз­ли­чие бы­ло су­ще­ст­вен­ным при об­суж­де­нии во­про­сов бо­лее де­таль­ных или свя­зан­ных с по­ли­ти­че­ской дея­тель­но­стью; за­то оно по­чти ни­че­го не зна­чи­ло, ес­ли го­во­рить об ус­ло­ви­ях жиз­ни, на­прав­ле­ни­ях эмиг­рант­ских по­то­ков, пе­ре­ме­щав­ших­ся по Ев­ро­пе, или по­ис­ках средств к жиз­ни. Это по­нят­но, од­на­ко, ре­кон­ст­руи­руя ис­то­рию эмиг­рант­ской по­ли­ти­че­ской мыс­ли, я ста­рал­ся каж­дый раз до­знать­ся не толь­ко, ка­ков был фор­маль­но-пра­во­вой ста­тус дан­но­го ак­ти­ви­ста или ав­то­ра (“эмиг­рант” или “граж­да­нин Ре­чи По­спо­ли­той”), но и был ли этот че­ло­век “ре­пат­ри­ан­том” или же рань­ше он не был по­сто­ян­ным жи­те­лем поль­ских зе­мель.

По мно­гим при­чи­нам, изу­чая ак­тив­ных эмиг­ран­тов в Поль­ше, мы встре­ча­ем­ся с не­га­тив­ным от­бо­ром: по­дав­ляю­щее боль­шин­ст­во об­ра­зо­ван­ных и ак­тив­ных лю­дей рас­смат­ри­ва­ло Поль­шу как “тран­зит­ный этап”, со вре­ме­нем пе­ре­ез­жая в стра­ны, где со­сре­до­та­чи­ва­лась ин­тел­лек­ту­аль­ная и по­ли­ти­че­ская жизнь эмиг­ра­ции. Сре­ди лиц, осев­ших в Поль­ше, зна­чи­тель­ную часть со­став­ля­ли сол­да­ты и офи­це­ры рус­ской ар­мии, а также чи­нов­ни­ки с мо­нар­хи­че­ски­ми взгля­да­ми: и те и дру­гие бы­ли ма­ло­обе­щаю­щим ма­те­риа­лом для вы­ра­бот­ки ори­ги­наль­ных по­ли­ти­че­ских кон­цеп­ций.

На­пря­жен­ны­ми и не­при­яз­нен­ны­ми — по срав­не­нию с дру­ги­ми го­су­дар­ст­ва­ми, да­вав­ши­ми рус­ским убе­жи­ще, — бы­ли и от­но­ше­ния меж­ду поль­ским об­ще­ст­вом и го­су­дар­ст­вен­но-административным ап­па­ра­том, с од­ной сто­ро­ны, и рус­ски­ми бе­жен­ца­ми — с дру­гой. И это, понятно, не спо­соб­ст­во­ва­ло раз­ви­тию и сво­бод­но­му изъ­яв­ле­нию по­ли­ти­че­ских кон­цеп­ций эмиг­ра­ции. То­му бы­ло не­сколь­ко при­чин. Глав­ную роль сыг­ра­ло су­ще­ст­во­ва­ние дву­сто­рон­них не­га­тив­ных сте­рео­ти­пов и травм; не без зна­че­ния бы­ло и то, что поль­ская сто­ро­на да­ва­ла вы­ход чув­ст­ву “три­ум­фа” по от­но­ше­нию к пред­ста­ви­те­лям на­ро­да не­дав­них за­хват­чи­ков. Од­на­ко мне­ние по­дав­ляю­ще­го боль­шин­ст­ва бе­жен­цев, со­глас­но ко­то­ро­му глав­ной при­чи­ной ма­ло­го гос­те­при­им­ст­ва бы­ла яко­бы “им­ма­нент­ная поль­ская ру­со­фо­бия”, пред­став­ля­ет­ся мне оши­боч­ным.

По мо­ему убеж­де­нию, в ос­но­ве вза­им­ной не­при­яз­ни ле­жа­ло прин­ци­пи­аль­ное рас­хож­де­ние (не­со­гла­сие или, при­бе­гая к ла­ты­ни, in­comp­ta­bi­li­tas) меж­ду поль­ски­ми и рос­сий­ски­ми го­су­дар­ст­вен­ны­ми ин­те­ре­са­ми — рос­сий­ски­ми в том ви­де, как их по­ни­ма­ли эмиг­ран­ты. Для по­дав­ляю­ще­го боль­шин­ст­ва бе­жен­цев не­при­ем­ле­мым бы­ло то, что Риж­ский мир­ный до­го­вор об­кар­нал гра­ни­цы Рос­сии.

Ес­те­ст­вен­но, эмиг­рант­ские кру­ги весь­ма раз­ли­ча­лись своим от­но­ше­нием к мо­де­ли го­су­дар­ст­вен­но­го уст­рой­ст­ва Рос­сии и к “на­цио­наль­ной эман­си­па­ции” от­дель­ных на­ро­дов, вхо­див­ших до 1917 г. в со­став Рос­сий­ской им­пе­рии. Раз­брос по­зи­ций про­хо­дил от им­ма­нент­но­го “рес­тав­ра­тор­ст­ва” край­них мо­нар­хи­стов, ко­то­рые стоя­ли за бе­зо­го­во­роч­ный воз­врат го­су­дар­ст­вен­но­го строя и преж­ней тер­ри­то­рии, че­рез го­тов­ность к ус­туп­кам в об­лас­ти куль­тур­ной, язы­ко­вой или да­же ад­ми­ни­ст­ра­тив­ной “ав­то­но­мии” поль­ских зе­мель, вплоть до пред­став­лен­ной глав­ным об­ра­зом в “ка­дет­ских” кру­гах го­тов­но­сти при­знать не­за­ви­си­мость Поль­ши. Впро­чем, и эти ус­туп­ки, да­же шед­шие да­ле­ко на­встре­чу поль­ским чая­ни­ям, ог­ра­ни­чи­ва­лись тер­ри­то­ри­ей быв­ше­го Цар­ст­ва Поль­ско­го — ни од­на по­ли­ти­че­ская груп­пи­ров­ка рус­ской эмиг­ра­ции (за ис­клю­че­ни­ем сто­рон­ни­ков Са­вин­ко­ва) не сми­ря­лась с по­те­рей зе­мель “Меж­ду­мо­рья”, на­се­лен­ных “рус­ски­ми пле­ме­на­ми” (см. вы­ше о док­три­не три­един­ст­ва). Сле­ду­ет до­ба­вить, что да­же ка­дет­ские кру­ги, в прин­ци­пе сми­ряв­шие­ся с тер­ри­то­ри­аль­ны­ми пе­ре­ме­на­ми и умень­ше­ни­ем рос­сий­ско­го го­су­дар­ст­ва в его гра­ни­цах, пре­ду­преж­да­ли, что та­ко­го ро­да ре­ше­ния мо­гут быть при­ня­ты лишь Уч­ре­ди­тель­ным со­бра­ни­ем или дру­гим пред­ста­ви­тель­ст­вом рос­сий­ско­го об­ще­ст­ва. Риж­ский же до­го­вор был в гла­зах эмиг­ра­ции как бы дваж­ды не­пра­во­моч­ным: во-пер­вых, он за­кре­п­лял пе­ре­ход зе­мель, при­над­ле­жав­ших Рос­сии, под власть ино­стран­ной дер­жа­вы (Поль­ши); во-вто­рых, вла­сти Поль­ши под­пи­са­ли его с “узур­па­то­ра­ми”. Ес­ли под­пись боль­ше­ви­ков под до­го­во­ром рас­смат­ри­ва­лась как еще од­на “го­су­дар­ст­вен­ная из­ме­на”, то Поль­ше в этом по­ли­ти­че­ском пре­сту­п­ле­нии вы­па­ла роль со­уча­ст­ни­ка, при­том дей­ст­во­вав­ше­го умыш­лен­но, ес­ли при­нять во вни­ма­ние уко­ре­нен­ный сре­ди рус­ских миф о поль­ском “Drang nach Os­ten”.

Поль­ские вла­сти, в свою оче­редь, не мог­ли сми­рить­ся с тем, что­бы на их тер­ри­то­рии ве­лась дея­тель­ность груп­пи­ро­вок, на­прав­лен­ная на под­рыв проч­но­сти и пра­во­моч­но­сти гра­ниц воз­рож­ден­ной Ре­чи По­спо­ли­той. Они не мог­ли по­зво­лить от­кры­то вы­ска­зы­вать и по­пу­ля­ри­зи­ро­вать та­ко­го ро­да по­зи­ции. Ко­гда осо­зна­ёшь, на­сколь­ко рез­ким и в то же вре­мя не под­даю­щим­ся лик­ви­да­ции бы­ло это рас­хож­де­ние, то просто диву даешься то­му, что эмиг­рант­ская об­щи­на мог­ла функ­цио­ни­ро­вать на поль­ских зем­лях на про­тя­же­нии все­го меж­во­ен­но­го два­дца­ти­ле­тия — да­же в фор­ме, ог­ра­ни­чен­ной по срав­не­нию с со­сед­ни­ми стра­на­ми. Сле­ду­ет пред­по­ло­жить, что это про­ис­хо­ди­ло в си­лу дву­сто­рон­не­го стрем­ле­ния к ком­про­мис­су или, мо­жет быть, точ­нее — не­же­ла­нию ста­вить во­про­сы реб­ром. Тем не ме­нее поль­ские вла­сти не раз пред­при­ни­ма­ли ре­ши­тель­ные ша­ги (вы­сыл­ку) в от­но­ше­нии групп (глав­ным об­ра­зом мо­нар­хи­стов), на­ру­шав­ших “мол­ча­ли­вый ком­про­мисс” и от­кры­то вы­сту­пав­ших за пе­ре­смотр Риж­ско­го до­го­во­ра. Не без зна­че­ния был и тот факт, что ра­ди­каль­ные кру­ги эмиг­ра­ции мог­ли по­дор­вать хо­лод­ные, но при­лич­ные поль­ско-со­вет­ские от­но­ше­ния, по­это­му на­ме­ре­ния и дей­ст­вия та­ко­го ро­да рас­смат­ри­ва­лись вла­стя­ми Поль­ши как уг­ро­жаю­щие поль­ским го­су­дар­ст­вен­ным ин­те­ре­сам.

Имен­но вви­ду по­до­зре­ний (не бе­зо­с­но­ва­тель­ных), что та­ко­го ро­да по­тен­ци­аль­но опас­но­го “ре­ви­зио­низ­ма” (в от­но­ше­нии Риж­ско­го до­го­во­ра) и/или “ра­ди­ка­лиз­ма” (в от­но­ше­нии СССР) при­дер­жи­ва­ет­ся по­дав­ляю­щее боль­шин­ст­во “бе­лых эмиг­ран­тов” в Поль­ше, вла­сти от­но­си­лись к ним в це­лом не­доб­ро­же­ла­тель­но. Это вы­ра­жа­лось как в ря­де пра­во­вых ог­ра­ни­че­ний (не да­ва­ли раз­ре­ше­ния на дея­тель­ность эмиг­рант­ских по­ли­ти­че­ских пар­тий, в про­грам­ме ко­то­рых мож­но бы­ло ус­мот­реть “ре­ви­зио­низм”; ог­ра­ни­чи­ва­ли сво­бо­ду пе­ре­дви­же­ния по вос­точ­ным вое­вод­ст­вам), так и в том, что никто не пред­при­ни­ма­л (или пред­при­ни­ма­л в са­мых скром­ных мас­шта­бах) на­чи­на­ний по улуч­ше­нию бы­та эмиг­ран­тов, ка­кие пред­при­ни­ма­лись в боль­шин­ст­ве ев­ро­пей­ских го­су­дарств (до­та­ции бла­го­тво­ри­тель­ным ор­га­ни­за­ци­ям, сти­пен­дии школь­ни­кам и сту­ден­там, об­лег­че­ния при ор­га­ни­за­ции про­све­ти­тель­ных уч­реж­де­ний). К это­му сле­ду­ет до­ба­вить низ­кий ма­те­ри­аль­ный ста­тус бе­жен­цев и при­су­щее го­су­дар­ст­вам, воз­ник­шим в ре­зуль­та­те рас­па­да Рос­сий­ской им­пе­рии, от­сут­ст­вие под­держ­ки в рос­сий­ских ди­пло­ма­ти­че­ских и кон­суль­ских уч­реж­де­ни­ях, ко­то­рой мог­ли поль­зо­вать­ся эмиг­ран­ты в За­пад­ной Ев­ро­пе и Аме­ри­ке. Бо­лее то­го, кру­ги эмиг­ран­тов под­вер­га­лись кон­тро­лю и слеж­ке (не раз да­же ма­ни­пу­ля­ци­ям), про­во­див­шим­ся силь­ны­ми струк­ту­ра­ми поль­ских спец­служб.

Все это при­во­ди­ло к то­му, что от­но­ше­ния меж­ду по­ля­ка­ми и рус­ски­ми бе­жен­ца­ми в меж­во­ен­ное два­дца­ти­ле­тие бы­ли в не­ма­лой сте­пе­ни обу­слов­ле­ны не­га­тив­но; мож­но ска­зать, что они бы­ли обрече­ны на не­уда­чу. Это про­ис­хо­ди­ло преж­де все­го в си­лу ис­то­ри­че­ско­го “ба­га­жа”. Как в дис­кус­сии о поль­ско-рос­сий­ской гра­ни­це (и ши­ре — о ре­гио­наль­ном по­ряд­ке в Цен­траль­ной и Вос­точ­ной Ев­ро­пе), так и в случае про­во­див­шей­ся в стра­не на фо­не “об­ме­на ро­ля­ми” “ре­по­ло­ни­за­ции”, ко­то­рую рус­ские бе­жен­цы вос­при­ни­ма­ли как на­силь­ст­вен­ную “по­ло­ни­за­цию-де­ру­си­фи­ка­цию”, — по­зи­ции на­столь­ко рас­хо­ди­лись, что труд­но даже пред­ста­вить себе, как мог бы вы­гля­деть по­тен­ци­аль­ный ком­про­мисс. Про­стран­ст­ва вза­им­ных ус­ту­пок прак­ти­че­ски не бы­ло — и уж на­вер­ня­ка это пространство по­чти не су­ще­ст­во­ва­ло в гла­зах лю­дей то­го вре­ме­ни6. Не­воз­мож­ность со­гла­со­вать по­зи­ции по во­про­су о гра­ни­цах уже ра­зо­бра­на вы­ше. Но и “де­ру­си­фи­ка­ция”, вы­гля­дев­шая в гла­зах по­ля­ков ак­том ис­то­ри­че­ской спра­вед­ли­во­сти и “вос­ста­нов­ле­ни­ем на­сле­дия”, не мог­ла не вос­при­ни­мать­ся рус­ски­ми бе­жен­ца­ми как по­ве­де­ние не­спра­вед­ли­вое, уни­жаю­щее и от­чуж­даю­щее. Поль­ско­му ис­сле­до­ва­те­лю лег­че по­нять это сей­час, по про­ше­ст­вии вре­ме­ни. Лю­дям меж­во­ен­но­го де­ся­ти­ле­тия (за редки­ми ис­клю­че­ния­ми) это не уда­ва­лось — как в “спо­ре о гра­ни­цах”, так и в “спо­ре о на­сле­дии”. До­пол­ни­тель­но всё ус­лож­нял “ба­гаж про­шло­го”: па­мять о не­дру­же­ст­вен­ных от­но­ше­ни­ях в эпо­ху раз­де­лов Поль­ши и силь­ные не­га­тив­ные сте­рео­ти­пы, на­рос­шие глав­ным об­ра­зом на ос­но­ве опы­та тех вре­мен. Кон­ку­рент­ные кар­ти­ны бу­ду­ще­го то­же не уда­ва­лось при­ми­рить: из то­го, что из­вест­но о по­пыт­ках со­гла­со­вать их или хо­тя бы дать им со­су­ще­ст­во­вать, пусть на уров­не de­co­rum или лю­без­но­го об­хож­де­ния в офи­ци­аль­ной жиз­ни, труд­но при­знать их удач­ны­ми7.

Все это спо­соб­ст­во­ва­ло ис­тол­ко­ва­нию по­ве­де­ния “дру­гой сто­ро­ны” с осо­бой раз­дра­жи­тель­но­стью и сво­его ро­да мыш­ле­нию в рам­ках “тео­рии за­го­во­ра”: лю­бое ре­ше­ние поль­ских вла­стей, пусть даже впол­не обос­но­ван­ное го­су­дар­ст­вен­ны­ми ин­те­ре­са­ми, без тру­да вос­при­ни­ма­лось как про­яв­ле­ние “поль­ской ру­со­фо­бии” — и на­обо­рот: во впол­не оп­рав­дан­ном по­ве­де­нии без­дом­ной об­щи­ны рус­ских бес­по­дан­ных поль­ские на­блю­да­те­ли го­то­вы бы­ли ви­деть “ру­си­фи­ка­тор­ские склон­но­сти”. Дал се­бя знать и гу­би­тель­ный, но столь не­ред­кий в от­но­ше­ни­ях меж­ду дву­мя на­цио­наль­ны­ми об­щи­на­ми ме­ха­низм “за­кол­до­ван­но­го кру­га”: по­ве­де­ние и ре­ше­ния од­ной сто­ро­ны, са­ми по се­бе ни­чтож­ные, дру­гой сто­ро­не ка­жут­ся не­про­пор­цио­наль­но силь­ной ре­ак­ци­ей. Поль­ско-рус­ские трав­мы в меж­во­ен­ное два­дца­ти­ле­тие ос­та­ва­лись от­кры­той ра­ной, не смяг­ча­лись.

То, что вы­ход су­ще­ст­во­вал, до­ка­зы­ва­ют по­зи­ции тех, кто с обе­их сто­рон стре­мил­ся к диа­ло­гу, — в пер­вую оче­редь лю­дей, со­би­рав­ших­ся во­круг Дмит­рия Фи­ло­со­фо­ва; их до­сти­же­ния за­слу­жи­ва­ют глу­бо­ко­го изу­че­ния. Но од­но­вре­мен­но, пред­при­ни­мая по­пыт­ку “ка­та­ло­ги­зи­ро­вать” мысль по­ли­ти­че­ских эмиг­ран­тов, в том чис­ле и раз­мыш­ле­ния о Вто­рой Ре­чи По­спо­ли­той и поль­ско-рус­ских от­но­ше­ниях, сле­ду­ет от­да­вать се­бе от­чет в том, ка­кой груз про­шло­го над ни­ми тя­го­тел и ка­кой ин­тел­лек­ту­аль­ной не­за­ви­си­мо­стью (дан­ной, увы, не всем) нуж­но бы­ло об­ла­дать, что­бы от это­го гру­за из­ба­вить­ся.

Пуб­ли­куе­мый текст — от­ры­вок из го­то­вя­щей­ся в на­стоя­щее вре­мя к пе­ча­ти кан­ди­дат­ской дис­сер­та­ции “По­ли­ти­че­ская мысль рус­ской эмиг­ра­ции во Вто­рой Ре­чи По­спо­ли­той”), на­пи­сан­ной под ру­ко­во­дством про­фес­со­ра Ши­мо­на Руд­ниц­ко­го и за­щи­щен­ной вес­ной 2002 г. в Вар­шав­ском уни­вер­си­те­те.

____________

Конкурс "НП" - Рецензия и полемика

написать в редакцию

1 Как ве­ли­чай­шую не­спра­вед­ли­вость, со­вер­шен­ную по­ля­ка­ми, оце­ни­ва­ет эту “фаль­си­фи­ка­цию” в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях (хра­ня­щих­ся в Бах­ме­тев­ском ар­хи­ве) До­вой­но-Сол­ло­губ. Да­же эмиг­ран­ты, доб­ро­же­ла­тель­но на­стро­ен­ные по от­но­ше­нию к Поль­ше и на уров­не по­ли­ти­че­ских дек­ла­ра­ций при­зна­вав­шие ук­ра­ин­цев от­дель­ной на­ци­ей, в по­все­днев­ной ра­бо­те склон­ны бы­ли пи­сать о не­сколь­ких мил­лио­нах рус­ских в Поль­ше (напр. А.Вель­мин в “По­след­них но­во­стях”, 1939, 12 мар­та).

2 Ср. напр. за­яв­ле­ние поль­ско­го по­сла в Мо­ск­ве Ста­ни­сла­ва Па­те­ка во вре­мя пе­ре­го­во­ров с чи­нов­ни­ка­ми Нар­ком­ин­де­ла, ко­гда по­сле по­пыт­ки брать­ев Трай­ко­ви­чей со­вер­шить те­ракт про­тив со­вет­ско­го по­соль­ст­ва в Вар­ша­ве со­вет­ские вла­сти в оче­ред­ной раз по­тре­бо­ва­ли вы­се­лить всех эмиг­ран­тов с тер­ри­то­рии Поль­ши, на что поль­ская сто­ро­на не со­гла­ша­лась: “В Поль­ше бе­лых эмиг­ран­тов сот­ни ты­сяч”.

3 “Я встре­тил­ся с ней и с Пни­ным в до­ме из­вест­но­го эмиг­ран­та, эсе­ра, за ве­чер­ним ча­ем — на од­ном из тех не­при­нуж­ден­ных сбо­рищ, где ста­ро­мод­ные тер­ро­ри­сты, ге­рои­че­ские мо­на­хи­ни, ода­рен­ные ге­до­ни­сты, ли­бе­ра­лы, дерз­но­вен­ные мо­ло­дые по­эты, по­жи­лые пи­са­те­ли и ху­дож­ни­ки, из­да­те­ли и пуб­ли­ци­сты, воль­но­дум­ные фи­ло­со­фы и уче­ные яв­ля­ли род осо­бо­го ры­цар­ст­ва, дея­тель­ное и зна­чи­тель­ное яд­ро со­об­ще­ст­ва из­гнан­ни­ков, треть сто­ле­тия про­цве­тав­ше­го, ос­та­ва­ясь прак­ти­че­ски не­ве­до­мым аме­ри­кан­ским ин­тел­лек­туа­лам, у ко­то­рых хит­ро­ум­ная ком­му­ни­сти­че­ская про­па­ган­да со­зда­ва­ла об эмиг­ра­ции ту­ман­ное, це­ли­ком на­ду­ман­ное пред­став­ле­ние как о мут­ной и пол­но­стью вы­мыш­лен­ной мас­се так на­зы­вае­мых “троц­ки­стов” (уж и не знаю, кто это), ра­зо­рив­ших­ся ре­ак­цио­не­ров, че­ки­стов (пе­ре­бе­жав­ших или пе­ре­оде­тых), ти­ту­ло­ван­ных дам, про­фес­сио­наль­ных свя­щен­ни­ков, вла­дель­цев рес­то­ра­нов, бе­ло­гвар­дей­ских сою­зов, — мас­се, куль­тур­но­го зна­че­ния не имею­щей ре­ши­тель­но ни­ка­ко­го” (Пер. С.Иль­и­на).

4 “Из всех слов в поль­ском и рус­ском язы­ке, — на­чи­на­ет Пру­шин­ский свой ма­ло­из­ве­ст­ный очерк, — нет, по­жа­луй, дру­гих, ко­то­рые зву­ча­ли бы на­столь­ко ина­че и так от­ли­ча­лись бы друг от дру­га, как вот эти сло­ва: эмиг­рант, эмиг­ра­ция. У вас, рус­ских, эмиг­ра­ция ас­со­ци­иру­ет­ся с та­ки­ми име­на­ми, как Де­ни­кин, как Юде­нич, как Кол­чак, как Вран­гель, ас­со­ци­иру­ет­ся с без­дар­но­стью, жес­то­ко­стью, с ре­ак­ци­он­но­стью и от­ста­ло­стью, на­ко­нец, с па­риж­ски­ми ка­ба­ре, стам­буль­ской па­не­лью, ки­тай­ски­ми ку­риль­ня­ми опиу­ма на Даль­нем Вос­то­ке — со всем этим бо­ло­том, в ко­то­рое в кон­це кон­цов ска­ти­лась рус­ская эмиг­ра­ция (здесь и даль­ше вы­де­ле­но мной. — В.С.). Вот с чем у вас, рус­ских, ас­со­ции­ру­ет­ся эмиг­ра­ция. Но с на­ми, по­ля­ка­ми, де­ло об­сто­ит ина­че. Для нас эмиг­ра­ция означала ве­ли­чие. (...) Эмиг­ра­ция зву­чит для нас ве­ли­ки­ми име­на­ми да­ле­ких битв, в ко­то­рых и поль­ское ору­жие по­беж­да­ло. Это пи­ра­ми­ды и италь­ян­ская кам­па­ния Бо­на­пар­та, это Аус­тер­лиц и Ва­грам, это Го­ген­лин­ден и Са­мось­ер­ра”.

5 Я имею в ви­ду преж­де все­го роль эмиг­ран­тов (как от­дель­ных лич­но­стей или как фак­то­ра, с ко­то­рым нуж­но счи­тать­ся) в ис­то­рии поль­ско-со­вет­ских от­но­ше­ний: на­чи­ная с тра­ги­че­ской судь­бы Бо­ри­са Са­вин­ко­ва, от ко­то­ро­го в 1920 г. Ю.Пил­суд­ский ждал, что он ста­нет со­зда­те­лем “треть­ей Рос­сии”, и ко­то­рый в 1924 г. пе­ре­шел поль­ско-со­вет­скую гра­ни­цу, что­бы по­гиб­нуть на Лу­бян­ке, — вплоть до це­ло­го ря­да тер­ро­ри­стов, от Бо­ри­са Ко­вер­ды до Юрия Вой­це­хов­ско­го, со­вер­шав­ших в Вар­ша­ве те­рак­ты про­тив со­вет­ских ди­пло­ма­тов.

6 “Не­схо­ди­мость” обе­их по­зи­ций хо­ро­шо ил­лю­ст­ри­ру­ет не­опуб­ли­ко­ван­ный ком­мен­та­рий поль­ско­го пуб­ли­ци­ста и по­ли­ти­ка Лео­на Ва­си­лев­ско­го к очер­ку Вик­то­ра Чер­но­ва “Две не­де­ли в Поль­ше” (“Во­ля Рос­сии, 1925, №1). Ва­си­лев­ский счи­та­ет текст Чер­но­ва “при­ми­ри­тель­ным”, вы­ра­жа­ет убеж­де­ние, что “од­ним из на­ме­ре­ний ав­то­ра бы­ло убе­дить хо­тя бы часть [эмиг­ран­тов] (...) что в Поль­ше не так уж без­на­деж­но пло­хо, как пред­став­ля­ет се­бе ря­до­вой рус­ский, что „Поль­ша” и „ру­со­фо­бия” — это не си­но­ни­мы”. Так Ва­си­лев­ский оце­ни­вал ста­тью, ав­тор ко­то­рой , го­во­ря о по­ло­же­нии эмиг­ран­тов в Поль­ше, со­сре­до­та­чи­вал­ся на за­кры­тии рус­ских школ, взры­ве со­бо­ра Алек­сан­д­ра Нев­ско­го в Вар­ша­ве и по­ло­ни­за­ции вос­точ­ных ок­ра­ин, ра­зу­ме­ет­ся, все это осуж­дая. Груп­пу Са­вин­ко­ва, по сло­вам Ва­си­лев­ско­го, Чер­нов счи­та­ет рас­коль­ни­ка­ми, на ко­то­рых с мо­мен­та ра­ти­фи­ка­ции Риж­ско­го дого­во­ра лег­ла тень на­цио­наль­ной из­ме­ны. Име­ет смысл за­ду­мать­ся, ка­ко­вы же бы­ли ан­ти­поль­ские тек­сты, ес­ли этот очерк со­чтен “при­ми­ри­тель­ным”.

7 Да­же у Са­вин­ко­ва, ак­тив­ность ко­то­ро­го в пла­нах поль­ско-рус­ско­го при­ми­ре­ния, по край­ней ме­ре в 1920-1921 гг. не­со­мнен­на, за­ве­ре­ния, на­при­мер, в том, что поль­ский орел “нам, рус­ским пат­рио­там”, по­чти так же бли­зок, как рус­ский (“За сво­бо­ду”, 1921, 1 янв.), зву­чат не слиш­ком убе­ди­тель­но. Пол­ное пред­став­ле­ние о том, как гро­те­ск­ны бы­ва­ли по­пыт­ки “еди­не­ния па­мя­ти”, да­ет, на­при­мер, опи­са­ние празд­но­ва­ния 15‑ле­тия вос­ста­нов­ле­ния не­за­ви­си­мо­сти Поль­ши в Ви­лен­ской пра­во­слав­ной ду­хов­ной се­ми­на­рии (в ано­ним­ном пись­ме — Бах­ме­тев­ский ар­хив, ор­га­ни­за­ци­он­ные док­ла­ды РОВС, Поль­ша, 1933-1934): по­сле тор­же­ст­вен­но­го за­се­да­ния бы­ла по­ка­за­на ­сце­н­ка, где в ле­су у ко­ст­ра си­дят три поль­ских скау­та — их ро­ли, ес­те­ст­вен­но, иг­ра­ют рус­ские се­ми­на­рис­ты — и с па­фо­сом ве­дут раз­го­во­ры о ве­ли­кой воз­рож­ден­ной Поль­ше и о том, как они ра­ды, что 15 лет на­зад “на­ши” по­ка­за­ли Кузь­ки­ну мать “мос­ка­лям”, дол­го уг­не­тав­шим Поль­шу и не по­зво­ляв­шим ей раз­ви­вать­ся.