Беженцы

В 1915 г. в Российскую империю хлынула волна беженцев — несколько миллионов человек, в том числе, с польских земель. Их трагедия заставила российское общество проявить огромную солидарность с жертвами войны. Но и неприязнь также. Говорили, что беженцы разносят заразу и преступность, не желают работать, требовательны.

 

Война, позже названная Первой мировой, продолжается уже почти год. Количество жертв крупных сражений исчисляется десятками и сотнями тысяч. Хотя их оплакивают семьи по обе стороны фронта, бои пока идут вдалеке от Королевства Польского и Белостокщины.

2 мая 1915 г. немецко-австрийские войска атакуют русских под Горлице и прорывают фронт. Продвигаются вглубь Галиции, ранее занятой царской армией; 15 мая добираются до линии Сана, 3 июня отбивают крепость Перемышль, 22 июня вступают во Львов. Вскоре начинают наступление на северном отрезке фронта, 5 августа занимают Варшаву, до этого Хелм, Люблин, Ломжу, Пултуск; на севере они уже под Ригой.

Поражение делает очевидным кризис в царской армии: неэффективное командование, плохое снабжение, отсталость. Поэтому генералы прибегают к тактике сожженной земли, которая принесла победу над Наполеоном в 1812 г. «При отступлении следует заранее (…) уничтожать посевы путем скашивания или другим образом, — таково распоряжение начальника Генерального штаба генерала Николая Янушкевича. — Мужское население, кроме евреев, подлежащее по возрасту военной службе, высылать в тыл, чтобы не оставлять в руках противника; все запасы хлеба и корма, скот и лошадей в обязательном порядке вывозить; проще заново обеспечить население при отступлении, чем оставить все добро противнику, который и так его отберет».

Планы эвакуации городов давно готовы. На восток уходят эшелоны — вывозятся архивы и служащие, фабрики и рабочие, школы и учителя, культурное наследие. В том же направлении, но пешком или на собственных телегах должны также — согласно приказу военного времени — двигаться крестьяне. Специальные отряды, в задачу которых входит очистка деревень, с энтузиазмом берутся за дело. Стоны изгоняемых из родных мест крестьян доносятся до Петербурга, это вызывает реакцию возмущения. Приказ отменяют. Но лавина уже пошла, ее не остановить.

«Они шли день и ночь. Шум не стихал ни на мгновение», — будут вспоминать жители окрестностей Бельска-Подляски и Хайнувки. Главные дороги, ведущие на восток, запружены крестьянскими телегами и перегоняемым скотом. Беженцы рассказывают об ужасах войны. Местные жители начинают осознавать, что их ждет подобная судьба. Эвакуирующимся выдают бумагу, в которую, с целью будущих компенсаций, следует вписывать утраченное в результате военных действий имущество. Власти велят уходить, о том же твердят военные. Людей охватывает страх, нередко поднимается паника.

Германец станет бабам сиськи обрезать, детей топить в колодцах, мужчин убивать — расходятся слухи. Крестьяне, жившие традиционным укладом, ничего не видевшие кроме собственной деревни, всему верят. Да и то сказать — кто нас захватил? Люди поговаривают, будто одноглазые чудовища — и пропаганда эти сплетни поддерживает. В воздухе пахнет гарью. По ночам на западе видно кровавое зарево. С каждым днем звуки выстрелов все отчетливее, все ближе.

Случается, что казаки, очистив деревню, напоследок ее сжигают. Нередко перепуганные жители бегут, не дожидаясь прихода армии. Кое-кто прячется в лесах, пытается переждать; обнаружив таких, военные гонят их дальше на восток.

Учет эвакуирующихся никто не ведет. Когда после изнурительного пути они наконец осядут в России, организации по оказанию помощи насчитают более трех миллионов беженцев с западных окраин империи (с польских, белорусских, украинских, литовских, латышских, эстонских земель). Из Королевства Польского — более шестисот тысяч. Самый большой исход станет уделом восточной Белостокщины, являющейся частью Гродненской губернии, которая лежит за пределами Королевства Польского. Из двух миллионов, проживавших там до войны, в России окажется 800 тысяч человек — больше, чем из всего Королевства! Белостокский, сокольский и бельский повяты лишатся большей части своих жителей. Здесь, как и на Хелмщине, решающую роль играет вероисповедание — в Россию, под давлением священников, едут в основном православные крестьяне, связанные с белорусским и украинским этносом, хотя на тот момент трудно говорить о сложившемся национальном сознании. Католические же священники, как правило, уговаривают своих прихожан оставаться на местах.

Их называют русским словом «беженцы». Новый термин закрепляется за крестьянами, запрудившими дороги летом 1915 г. Свои имения покидают и помещики — их дома также горят, а получить компенсацию можно только на российской стороне; их тоже охватывает военная паника, однако они именуют себя «изгнанниками». Имущество, уровень социализации, связи, общественное положение делают их судьбу иной, чем у беженцев. Они сохранят возможность влиять на свою жизнь; беженцы же потеряны, беспомощны, зачастую пассивны.

Телеги идут в три-четыре ряда, образуются заторы и длительные остановки. Не хватает всего: еды, корма для скота, хвороста для костров. И воды — лето жаркое, колодцы близ дорог быстро исчерпываются. Люди пьют воду из рек, прудов, болот. Эпидемий тифа, холеры, оспы долго ждать не приходится. Вдоль дорог появляются могилы. Кроме того, время от времени немецкие самолеты бомбят отступающие по тем же дорогам русские отряды. От бомбежек страдает и гражданское население, у людей ощущение апокалипсиса. В ужасе они бросают умерших близких, даже не хороня их, что прежде и вообразить себе было невозможно.

Появляющиеся по горячим следам свидетельства душераздирающи. Женщина, работавшая в одном из пунктов помощи беженцам (подписавшаяся Глуховцовой), пишет: «Я склонилась над ребенком и в ужасе отпрянула: исхудалое личико покрывала характерная сыпь. — У твоей дочки оспа, — говорю я. Беженка прижимает к груди светловолосую головку. — Троих старших по дороге схоронила, только она у меня осталась, моя кровиночка, — всхлипывает женщина. Это прорывает плотину молчания. Люди начинают рассказывать о своей трагедии. — Всех пятерых земле отдала, пока ехали. — Сыночка даже похоронить не успела; на дороге лежать остался. Найдут добрые люди, может, похоронят. — (…) Я больную жену в городе оставил, даже названия его не помню. Один с малыми детьми еду…».

Умерших в пути никто не считает. Современные полесские историки полагают, что дороги туда и обратно не выдержала примерно треть эвакуировавшихся.

К такой волне беженцев не готовы ни гражданские, ни военные власти. Полевые кухни пытаются кормить беженцев, военные врачи — лечить, но это капля в море. На помощь приходят организации: Всероссийский Союз земств и городов, а также Комитет великой княжны Татьяны Николаевны, но и их усилия, учитывая масштабы трагедии, тщетны. Кое-где люди спонтанно организуют помощь, готовят и раздают суп, собирают одежду и т.д. Историк Хелена Глоговская подсчитала, что к 1916 г. в России было создано 1300 организаций и обществ помощи беженцам. Подобной гражданской активности в стране никогда прежде не наблюдалось. Возникают также национальные организации. Двигаясь на восток, руководители действующего в Варшаве с начала войны ЦГК — Центрального гражданского комитета (Северин Четвертыньский, Владислав Грабский, Станислав Войцеховский) создают эффективно действующие структуры. Они оказывают помощь польским беженцам (в случае жителей Белостокщины или Хелмщины решающую роль обычно играет католическое вероисповедание), организуя их в «партии» и снабжая необходимыми средствами. Появляются и другие польские организации. В результате их деятельности польских крестьян размещают на территории империи — в основном, до линии Волги, дают возможность погрузиться в эшелоны вместе с лошадьми и телегами. На месте они получают лучшую помощь, чем их православные соседи, не имеющие собственных национальных организаций.

Но растет и неприязнь по отношению к беженцам. Жители местностей, через которые идет эвакуация, поговаривают, что они хуже саранчи. После них, мол, остаются только кучи конского навоза и человеческих отходов. К тому же они воруют. Пасут скот на чужих пастбищах, таскают снопы и сено из стогов, выкапывают картошку и овощи, рубят деревья и ломают заборы для костра. «Видите — я никогда не крал, был честным человеком. А тут вот стал вором», — говорит беженец, которого застали на месте преступления — краже дров (для костра, чтобы обогреть семью). Его товарищ не испытывает угрызений совести: «Да, мы взяли, ну и что? А немец разве наше добро не забрал?» — спрашивает он.

Если деревня, через которую проходят беженцы, сама готовится к отъезду, никто не запрещает им брать приглянувшееся. Но дальше от линии фронта жители выставляют стражу с вилами и собаками. Местные газеты пишут о деморализации беженцев и ярости местных жителей; сообщают, что атмосфера накалена настолько, что возможны волнения. Кое-где (например, в Могилеве) власти просят армию прислать казаков для поддержания порядка — не исключено кровопролитие.

Столь же сложная ситуация складывается вокруг железнодорожных станций, где создаются временные лагеря. Отсюда беженцев должны развозить по России на поездах. Эвакуированные живут в телегах и наскоро сколоченных хибарах. Хотя организации помощи беженцам создают медицинские пункты и пункты питания, больницы, бани, детские приюты, люди страдают от голода, нехватки воды, эпидемий и холода — на смену жаркому лету приходит холодная осень. Поблизости быстро вырастают кладбища. Размеры лагерей чудовищны. Вокруг Рославля (Смоленская губерния), население которого составляет 28 тысяч, живет около 80 тысяч беженцев. Вокруг Бобруйска, который ненамного крупнее — более 100 тысяч. Возле Кобрина (население максимум 10 тысяч) — 200 тысяч беженцев. Через Рогачев, город чуть больше Кобрина, за несколько месяцев проходит 700 тысяч человек!

А поездов, которые должны везти эвакуированных вглубь России, все нет. Порой железнодорожники подгоняют несколько вагонов, но попасть туда без взятки невозможно. Когда эпидемия в лагерях беженцев достигает масштабов, которые угрожают армии, в штабе Главного командования принимается решение урегулировать проблему в кратчайшие сроки. Железнодорожников обязуют в период с 5 до 15 октября организовать подвижной состав и доставить беженцев на места назначения. Те должны перед отъездом сдавать свои телеги, лошадей и скот, однако пунктов, где можно это сделать, немного. Крестьянам приходится оставлять имущество на железнодорожных станциях.

Путешествие в товарных, как правило, неотапливаемых, вагонах продолжается много дней, а зачастую и недель. Составы переформируются, маршруты меняются; односельчане и родственники теряют друг друга.

А в глубине империи никто не готов к приему миллионов больных и голодных людей. Отсутствуют медицинская и жилищная инфраструктура, нет четких распоряжений и юридических решений. Местные власти безуспешно пытаются блокировать прием беженцев. Люди, среди которых беженцам предстоит жить, также полны опасений. Не заразят ли они нас своим тифом? Не съедят ли все запасы? Кто их станет содержать? Говорят, они не желают работать! Говорят, что отказываются пить кофе с молоком — сливок требуют! В газетах пишут о беженцах, которые нанимаются на службу, а ночью сбегают, прихватив   хозяйское добро. Ведь вместе с обычными людьми эвакуированы и тюрьмы! Пишут о настоящих беженцах, бедных и честных, и о «якобы беженцах», беженцах в кавычках.

Однако российским властям важно, чтобы беженцев приняли доброжелательно. Они пытаются содействовать этому самыми разными способами. Печатают дешевые книжечки в несколько страниц, где внушается, что беженцы — простые, хорошие люди, изгнанные из домов страшным германцем. В газетах появляются душераздирающие фотографии матерей с детьми и стихи о бедствиях эвакуированных. В либеральных кругах, принимающих участие в судьбе беженцев, идет дискуссия: как помогать, чтобы не развратить? Допустимо ли принуждать беженцев к работе, словно каторжников? Являются ли государственные пособия милостью или долгом? Если это жертвы войны, которую ведет государство, то разве не оно обязано обеспечить помощь пострадавшим? От беженцев ожидают благодарности за благотворительность, дисциплинированности. А можно ли требовать от людей благодарности за уничтожение всего их мира, лишение имущества и гибель близких?

Судя по воспоминаниям и документам, российское общество беженцев в конце концов принимает. Их расселяют по всей территории империи, в первую очередь — на плодородных берегах Волги и Дона, а также в Сибири — в деревнях, где земли, в отличие от рабочих рук (мужчины призваны на фронт), в достатке. Здесь у людей зачастую по два дома — летний и зимний, один они уступают пришельцам, делятся также и пищей. Беженцы помогают в поле и по хозяйству, нетрудоспособные получают пособия, дети ходят в школу. Жизнь понемногу налаживается.

Революция 1917 г. сметает всё. Занимавшиеся беженцами организации ликвидируют, в стране победившего пролетариата беженцам больше не оказывают никакой поддержки. Хотя они уже успели неплохо интегрироваться в местный социум, теперь с ними обходятся, как с чужими. Их не учитывают при разделе земли раскулачиваемых, отказывают в помощи; нередко выгоняют из очередей за хлебом, не разрешают хоронить своих умерших на кладбищах.

Все чаще заговаривают они о возвращении на родину. Первые беженцы — более обеспеченные и живущие в европейской части империи — трогаются в путь уже в начале 1918 г., за небольшую взятку пересекая линию российско-немецких окопов. Легальное возвращение становится возможным — ненадолго — после Брестского мира (март 1918 г.); согласно данным Отдела реэмиграции возрожденной Польши, этой возможностью успело воспользоваться около 500 тысяч беженцев (сколько перешло зеленую границу, неизвестно). В начале 1919 г. реэмиграцию прерывает польско-советская война. Эшелоны с репатриантами снова появляются после подписания Рижского мирного договора (март 1921 г.). Как и в 1915 г., царит голод — на станциях уже никто не кормит возвращающихся, начинаются эпидемии, в первую очередь — свирепствующего в России тифа. Умерших выносят из поездов и укладывают прямо на снег возле путей.

Те, кто добирается до этапных пунктов в Барановичах или в Ровно, должны пройти карантин, чтобы тиф не проник в Польшу. Однако пункты не справляются с огромной волной возвращающихся; масса больных, завшивленных людей отправляется вглубь страны. Это грозит эпидемией. Положение серьезное, несколько улучшает ситуацию учреждение поста Чрезвычайного комиссара по делам репатриации (Владислав Грабский). Согласно официальным данным, с апреля 1921 г. вплоть до закрытия границы в апреле 1924 г. в Польшу возвращается 1,1 миллиона человек. Самую многочисленную группу среди них — 65% — составляют православные белорусские и украинские крестьяне.

Для реэмигрантов начинается новая глава жизни, которая не всегда оказывается светлее предыдущей. Они находят сожженные дома и истощенную землю. Чтобы выжить, просят милостыню. Нанимаются на работу к тем, кто не уехал в 1915 г. Особенно трудно адаптироваться в возрожденном польском государстве белорусским и украинским крестьянам. По-польски они зачастую даже не говорят, о чтении или письме и речи нет. Многие церкви закрыты, церковное имущество конфисковано; реэмигрантам отказываются продавать землю — ее отдают военным осадникам. Белорусы и украинцы становятся национальными меньшинствами, а меньшинствам во Второй Речи Посполитой живется несладко.

Память о беженстве, практически отсутствуя в польской историографии (равно как и в российской, белорусской, украинской), сохранилась в среде православных крестьян юго-восточной Польши и их потомков. Вот уже несколько лет, как она возрождается: появляются книги, исторические труды, спектакли, графика. На памяти о беженстве внуки и правнуки беженцев пытаются строить свою идентичность.

 

Недавно вышла книга автора статьи: Анета Прымака-Онишк, «Беженство 1915. Забытые беженцы» (Издательство «Чарне»). Кроме того, Анета Прымака-Онишк ведет сайт biezenstwo.pl