Новая Польша 9/2018

Выписки из культурной периодики

В Польше не прекращается дискуссия о выборе пути к будущему. Не вдаваясь в детали, можно сказать, что это столкновение двух концепций, из которых первая связана с понятием либеральной демократии, переживающей сейчас, вне сомнений, кризис, о чем свидетельствуют выборы в таких странах, как Венгрия, Польша или теперь вот Италия; вторая концепция вполне отвечает лозунгам консервативной революции, в свое время, перед приходом Гитлера к власти, чрезвычайно популярным в германских элитах. Этой второй концепции явно сочувствует Бронислав Вильдштейн, журналист и прозаик, отмеченный президентом высшей польской наградой — орденом Белого Орла. На страницах еженедельника «Сети» (№ 26/2018) в пространной статье «Либеральные мистификации», стилизованной под рецензию, Вильдштейн не только касается недавно вышедшей в Польше книги американского публициста Фарида Закарии «Будущее свободы», но и инкрустирует свою полемику крохами собственных раздумий, касающихся состояния либеральных элит. Начинает же с резкой оценки: «Книга, с одной стороны, раскрывает аутентичные проблемы, с которыми сталкивается Америка и весь западный мир, с другой — демонстрирует полное отсутствие понимания их причин и неумение видеть явления в их более глубоком измерении. Так что вполне отражает состояние интеллектуального духа в истеблишменте Запада, терпящем сегодня поражение за поражением». Я бы не удивился, вычитав эти слова в статье пера Александра Дугина…
Продолжение, впрочем, кажется не менее привлекательным: «Убежденность, что либерализм — синоним свободы (а именно так полагается в книге Закарии), это просто недоразумение. Либерализм — ее специфическое и суженное понимание, которое вырастает из весьма специфичной, индивидуалистической антропологии, принципиально переиначивающей классическое для западной цивилизации понятие природы человека. Фундаментальные культурные изменения, в том числе либеральная идеология (…), вырвали западные институты из их смысла и лишили их опоры, а также привели к принципиальной переориентации, то есть к изменению образа действий». И далее: «Западный республиканский уклад, что наиболее четко видно в Соединенных Штатах, — это смешанная система, в которой в демократию были вписаны аристократические ограничения. Это также видно в избирательной модели, как функции отправления правосудия, которое должно быть последней инстанцией, охраняющей этический порядок. Такая модель могла функционировать до тех пор, пока элиты, которые должны были стоять на страже ее, выражали аристократические добродетели и придерживались соответствующего этоса. Последовавшие потрясения, особенно после эпохи переоценки ценностей, принципиально изменили характер этих элит. Случился «бунт масс», последним этапом которого было принятие истеблишментом ментальности толпы, а его представителями — позиции «самодовольного недоросля», если все еще придерживаться терминологии Ортеги-и-Гассета. Это они стали глашатаями культурной революции, то есть принципиально переменили смысл своей общественной роли. Именно против этого бунтует демос, который инстинктивно чувствует, что не только лишен влияния на свои судьбы, но и подвергается социальному эксперименту, который без его согласия пытаются проводить на нем правящие элиты. (…) Чем может быть обосновано их властвование? Они утратили свой этос, забыли, что призваны охранять общественное благо. (…) И на каком основании вызывает у Закарии такой испуг возможность потери ими власти и положения, когда уже ничто не легитимизирует выполняемые ими функции? (…) Знаменательно, что в странах, где на выборах либеральные элиты оказались отстраненными от власти (в Венгрии, Польше, а также в определенной степени в Соединенных Штатах), эта перемена произошла под лозунгом консервативной контрреволюции. То есть возврата к классическому морально-политическому порядку — порядку, восстановление которого одно лишь может стать обоснованием для появления реальных элит как представителей народа в целом». И наконец: «Если бы автор всерьез отнесся к идее социальной иерархии, выстроенной вокруг идеи общего блага, он должен был бы стать апологетом тех движений, которые сегодня клеймит как популизм. Его защита истеблишмента — это защита положения вещей, которое им самим разоблачается как выродившееся. (…) Захария представляет глобальный либеральный истеблишмент, который выглядит сейчас как разновидность интернационала, борющегося за удержание своих позиций».
Из всего этого и вывод: Запад гниет, поскольку гниют его прежние элиты, разуверившиеся в идее общего блага в результате захлестнувшего их либерализма, базирующегося на индивидуалистической антропологии, против которой восстает демос, ведомый инстинктивным пониманием, что общенародное дело в опасности, а угрозе сопутствует сговор, воплощенный в интернационале глобального либерализма. Здоровый классовый инстинкт должен поэтому привести к смене прежних элит — «реальными элитами», что, собственно, в некоторых странах, таких как Польша, Венгрия и США, происходит и что является консервативной контрреволюцией, оберегающей этическую норму. Доходит? В принципе, да, только вот определенные сомнения вызывают мыслительные выкрутасы, из которых следует, что прежние элиты предали демос, ибо приняли «ментальность толпы», а это могло бы свидетельствовать о том, что поддались популизму. И еще: существует ли иное решение вопроса об отправлении власти, нежели выборы? Ответ: существует — такие выборы, которые в будущем заблокируют возможность перемен. Чтобы к этому прийти, надо выборы взять под контроль, а вдобавок заткнуть рот конкурентам. Что же такое общее благо, знают только вожди консервативной контрреволюции — и никто иной.
Несколько иначе, но уже с польской, а не глобальной точки зрения, пытается разъяснить нынешнее положение Томаш Савчук — автор подготовленной к печати книги «Как понимать и использовать кризис Третьей Речи Посполитой?», фрагмент которой, под заголовком «Правление ПИС: разрываясь между консерватизмом и революцией», представлен на страницах субботнего приложения к газенте «Жечпосполита» — «ПлюсМинус» (№ 25/2018). Читаем: «Когда „Право и справедливость” встало у руля правления, дискуссия о польской демократии не только не оживилась, а напротив — начала становиться все более бесплодной. (…) Воздух сотрясают громкие слова, однако фантазии о моральной чистоте быстро обратились в свою противоположность. ПИС утверждает, что выполняет историческую миссию, — но велеречивыми лозунгами маскирует хроническую некомпетентность. Декларирует, что выжжет каленым железом беззаконие, но ведет себя так, словно попросту исповедует культ огня». И это только начальная констатация.
Рассматривая замыслы «Права и справедливости», Савчук пишет: «Основной целью правления ПИС является (…) реализация национальной идентификационной миссии. Такая миссия являет неделимое целое, в которое включаются взаимосвязанные символические элементы (например, «прóклятые солдаты»), а также элементы материальные (например, финансы польских семей). Осуществляемые действия могут быть лучшего или худшего качества, — это, однако, не имеет значения, поскольку обосновываются как часть более крупной задачи. В соответствии со своим пониманием проблем Речи Посполитой, ПИС полагает, что для исправления Третьей РП недостаточно просто провести институциональные реформы. Надо строить идентичность. Практическая проблема состоит в том, что поставленная таким образом задача не имеет решения: не существует никакого видимого пути перевода намерений в действие, никакой процедуры, которая могла бы обеспечить этой идентификационной миссии успех. Именно под влиянием этого эксперимента, внешне проникнутого традиционными ценностями, проект обновления демократии оказывается прагматическим упражнением по технологии власти, что требует далеко идущих компромиссов с действительностью. Неуверенность в возможности достижения цели, которая придает смысл политике, ведет к растущей напряженности из-за возникающих трудностей. Поэтому, перед лицом протеста, критики или даже иронии, у ПИС имеется лишь два повторяющихся ответа — концентрация власти и радикализация конфликта. (…) «Право и справедливость» не в состоянии ни возродить традиции, ни осуществить «реставрацию» польскости. Может лишь создавать это заново. И должно скрывать факт, что в действительности не является представительством народа, а лишь творит его по собственному образу и подобию, чтобы затем идентифицировать с этим фиктивным, пластичным созданием; что должно было выдумать «народ», чтобы обосновать его «волей» собственную политику; что под вуалью воли суверена форсирует противоречивый политический проект; наконец, скрывать то, что само не знает, куда этот проект заведет. А поэтому вынуждено свой проект выставлять как глубоко продуманный и скрывать масштаб доминирующей в нем случайности. (…) Со временем исповедование веры в проект оказывается важнее его результатов — и даже самой веры. Продолжительности миссии предопределяется не какой-либо определенной доктриной, а персональными группками, конфигурацию которых определяет высший авторитет — Ярослав Качинский».
Такое положение вещей имеет свои следствия: «Правящая партия прогорает даже при важнейших вопросах, неустанно балансирует на грани пафоса и комизма. Просто здесь слишком много дел, которые могут пойти плохо. (…) Власть не приемлет плюрализма и ставит на своих критиков ловушки, представляя их как защитников партикулярных интересов или агентов чужих сил».
Формулируя программу для оппозиции, автор подчеркивает: «Из всего следует, что, вместо того, чтобы формировать анти-ПИС, лучше стремиться к изменению правил игры. (…) Перед польскими либералами сегодня два политических вызова. Первый — это нелиберальная направленность, которую приобрели «перемены к лучшему», а второй — кризис либеральной демократии, который выходит за границы проблем отечественной политики. Эти вызовы связаны между собой, но не идентичны: отсутствие ответа на кризис затрудняет победу над ПИС, а победа над ПИС не равнозначна преодолению кризиса. Либералы поэтому должны не только победить «Право и справедливость», но одержать эту победу в условиях кризиса либеральной демократии. Во-первых, они не могут игнорировать фрустрации, которые стоят у истоков данного кризиса, и должны признать их правомерными. Во-вторых, не могут занять реакционную позицию и защищать прошлое. Обратного пути не существует. В-третьих, либералы должны сформулировать стратегию преодоления кризиса, которая не сведется к реактивному действию. Ели этого не сделают, то могут одержать сиюминутную победу на выборах, но не политическую победу, — популизм возвратится».
И в заключение: «Недостаточно победить ПИС. Сейчас уже дело не в том, чтобы сменить власть, но в том, чтобы сделать Польшу лучшим, чем теперь, местом для жизни. Оппозиция должна поставить в центр внимания не «Право и справедливость», но саму демократию. Найти лучший путь преодоления кризиса, чем популисты, но
не нацеленный на защиту status quo. Должна превратить «народ» в людей — пригласить их к совместному созиданию мира либеральной демократии».
Вот мы и приходим к сути дела. Но это не то, что могло бы стать предметом внимания политических публицистов. Хотя проблема важна не только в локальном, но и в глобальном масштабе — с точки зрения понимания механики инвазии популизма. Во времена моей молодости на планете жило 3,5 миллиарда людей, сегодня их более 7 миллиардов. В абсолютных цифрах пропорции между элитами и населением вырастают в геометрической прогрессии. Я даже боюсь подумать, как это будет выглядеть уже скоро, году в 2050-м…