Новая Польша 3/2018

24 тезиса об искусстве диалога

Перевод Ольги Чеховой

1. Настоящий диалог не только предполагает возможность внутренней трансформации его участников, но и на такую трансформацию направлен. Это есть его основное условие. Если после участия в диалоге в нас ничто не изменилось, если мы остались такими, какими были в исходной точке, настоящий диалог не состоялся. Диалог, который не приводит к личностным изменениям участников — не диалог. В основе настоящего диалога лежит установка: я говорю с тобой для того, чтобы тебя изменить и ожидаю, что ты будешь говорить со мной для того, чтобы изменить меня, несмотря на то, что я в равной степени буду и открыт для перемены, и стану ей сопротивляться.
2. Настоящий диалог есть психомахия. Встреча двух индивидуальностей, с интересом взирающих друг на друга и жаждущих контакта с иным мышлением, которые при столкновении с инаковостью другого открываются перемене и одновременно сопротивляются ей. Я говорю с тобой, чтобы убедить тебя в своей правоте, но и ожидаю от тебя того же: чтобы ты говорил со мной с целью убедить меня в том, что именно ты прав. Убеждать собеседника в своей правоте, не будучи внутренне открытым перемене — значит создавать видимость диалога.
3. Диалог, служащий для демонстрации своей позиции — не более чем отправная точка настоящего диалога.
4. Диалог, в котором отсутствуют взаимные вопросы — не диалог, а лишь два параллельно произносимые монолога, обращенные к стене. Все вопросы по своей природе имеют наступательный характер. Задавая вопрос, я вхожу в твой мир, чтобы лучше его узнать. Я задаю вопрос, чтобы ты пошел на риск и полнее открылся, отвечая на вопрос, который я тебе задаю. Кто не задает вопросов, тот делает заявление. Диалог не является чистым обменом информацией. Он представляет собой динамичный спор между индивидуальностями. Вопросы динамизируют его, побуждая расширять горизонт открытости, которая суть условие диалога.
5. Настоящий диалог — фехтование на аргументах. Мирное противоборство при помощи аргументов, отвергающее внесущностный императив. Я говорю с тобой, чтобы убедить, что я прав, но от тебя жду того же: постарайся силой своего аргумента доказать, что я неправ. Настоящий диалог — это обоюдное согласие на поиски истины через мирное противостояние.
6. В настоящем диалоге собеседник не преследует цели уничтожить собеседника, а желает его изменить. Он ожидает, что и собеседник также не преследует цели его уничтожить, а только желает его изменить. Единственной формой давления, служащего изменениям, должна быть сила аргументов.
7. Собеседник, который делает вид, что не слышит вопросов и аргументов собеседника, потому что они разрушают стройную картинку его собственного взгляда на проблему, ставит крест на диалоге.
8. Настоящие вопросы, динамизирующие диалог — это неудобные вопросы, на которые собеседнику трудно дать ответ. Если диалог складывается исключительно из вопросов, на которые легко ответить, он перестает быть диалогом. Он сводится к провозглашению готовых штампов, через которое собеседник самоутверждается, декларируя затертые формулировки, давно им используемые.
9. Неудобные вопросы приводят собеседника в смущение. Они обнаруживают зыбкость почвы под его ногами. Участник настоящего диалога соглашается на подобного рода смущение, ибо оно ведет к более глубокому самопознанию. Диалог в «Братьях Карамазовых» — настоящий потому, что Иван Карамазов задает фатально неудобные вопросы. Эти вопросы привели в смущение православных читателей романа Достоевского, помогли им пристальнее всмотреться в собственное мировоззрение.
10. Вопросы, которые задаются в настоящем диалоге, не могут носить характер вопросов следственных и экзаменационных, потому что вопросы следственные и экзаменационные не существуют сами по себе. Не существует объективной поэтики подобных вопросов, за исключением реальной ситуации следствия или экзамена. Тот же, кто допрашивает собеседника в диалоге, не ведет следствие и не принимает экзамен. Ситуация следствия или экзамена предполагает институциональное неравенство собеседников. Оно проявляется в тот момент, когда один из них обладает над другим властью прокурора, профессора или полицейского. Такая власть устанавливает жесткие модальные границы беседы. В отличие от вопросов, заданных во время следствия или экзамена, например: «Знаком ли ты с Ковальским?», вопросы, заданные в равноправной беседе равноправных партнеров, не являются вопросами следственными или экзаменационными. Таковыми они становятся в тот момент, когда один из собеседников наделяется правами институциональной власти над другим — власти профессора или следователя. Когда никто из собеседников не имеет подобного рода власти над другим, ни один из вопросов не становится вопросом следственным или экзаменационным, даже если таковым с чисто формальной точки зрения кажется. Тот, кто спрашивает во время беседы: «Что ты подразумеваешь под болезненным индивидуализмом?», не задает следственный вопрос, а только просит уточнить термин. Вопрос: «Что тебе ближе: демократия либеральная или нелиберальная?» не является вопросом экзаменационным или следственным, а только неудобным вопросом, если собеседник не хочет на него отвечать.
11. Игнорирование неудобных вопросов представляет собой не проявление уважения к собеседнику, а только фактический срыв диалога. Оно означает: я не хочу отвечать на вопросы, которые мне не подходят, поскольку, отвечая на них, я должен был бы более ясно продемонстрировать взгляды и убеждения, на которых основывается моя позиция, чего мне по разным причинам не хочется. В такой момент диалог заканчивается. Установка: я буду отвечать только на те вопросы, которые мне подходят, уничтожает диалог в зародыше.
12. Настоящий диалог основывается на уличении собеседника в хитрости и изворотливости, на что собеседник соглашается, зная, что человек склонен к хитрости и изворотливости, поскольку мы по природе своей грешны, что неизбежно проявляется в диалоге. В настоящем диалоге уличение собеседника в хитрости и изворотливости не преследует цели его унизить, а только помогает ему пристальнее взглянуть на свой внутренний мир и ошибки, свойственные его образу мышления. В настоящем диалоге собеседник хочет быть уличенным в хитрости и изворотливости, чтобы больше узнать о себе.
13. Ни один реальный диалог между людьми из крови и плоти никогда не протекает так, как об этом говорилось выше, потому что мы грешны и наша греховность отражается во всяком нашем слове, жесте и интонации. Следовательно, все приведенные выше принципы настоящего диалога утопичны и редко полностью соблюдаются собеседниками в реальной беседе.
14. Реальный диалог, даже если он происходит между двумя людьми в закрытой комнате, всегда разыгрывается перед некой аудиторией. Мы никогда не остаемся с глазу на глаз с собеседником. Нас всегда сопровождает кто-то третий, кто на нас «смотрит» и «слушает» то, что мы говорим. Это может быть кто-то вполне реальный или воображаемый, враг или союзник, один человек или группа, чей пристальный «взгляд» мы чувствуем на себе во время беседы.
15. Реальный диалог редко бывает совместным приближением к истине. Обычно собеседники ставят себе целью успешно склонить аудиторию на свою сторону, не важно, идет ли речь об аудитории реальной или воображаемой. В реальном диалоге выигрывает тот, кому удастся склонить на свою сторону большинство «слушателей» или вершителей судеб мира.
16. Тот, кто ведет беседу с другим, всегда обращается к третьему. Иногда третий в диалоге сто крат важнее второго. Я говорю тебе то-то и то-то таким образом, чтобы они меня похвалили. Я говорю тебе то-то и то-то, потому что боюсь, что о н и будут меня критиковать. Тот, кто говорит с кем-то, всегда объединяется с ним в общий фронт против третьего или объединяется в общий фронт с третьим против того, с кем разговаривает. Ни один диалог не происходит в социальном вакууме, даже если это диалог двух людей, встретившихся в пустыне. И разговаривая посреди пустыни, мы стараемся расположить несуществующую, но тем не менее вполне реальную третью сторону диалога, то есть аудиторию, чей оценивающий «взгляд» мы чувствуем на себе.
17. Самое трудное в диалоге — обращаться к собеседнику действительно от своего лица. Чтобы этого достичь, необходимо постоянно помнить, что обычно мы говорим от лица тех, с кем чувствуем некую связь, даже если убеждаем себя, что говорим только за себя. Говоря, мы чувствуем за спиной одобрительную или неодобрительную реакцию группы, с которой себя идентифицируем, и которая обычно следит за тем, чтобы мы не сказали то, чего она не хочет слышать, или наоборот: чтобы мы сказали то, чего она от нас ждет.
18. Беседуя с другим человеком, мы обычно видим в нем представителя какой-то группы. В реальном диалоге мы часто с легкостью переходим с «я» на «мы» и с «ты» на «вы», что фальсифицирует диалог в самой его основе, превращая беседу двух индивидуумов в конфронтацию групп. Настоящий диалог начинается тогда, когда нам удается забыть о том, что тот, с кем мы разговариваем, является представителем некой группы. Тогда это означает нашу способность увидеть в собеседнике отдельную, автономную, независимую личность. Также настоящий диалог начинается в ту минуту, когда нам самим удается освободиться от безусловной идентификации себя с близкой нам группой, контролирующей нас и оценивающей своим «взглядом».
19. Настоящий диалог начинается в тот момент, когда нам удается забыть об аудитории, которую мы должны склонить на свою сторону; это очень трудно, а то и вовсе невозможно. В настоящем диалоге мы стараемся искать только истину, вероятно неудобную для группы, с которой мы себя идентифицируем. Следовательно, условием настоящего диалога является обоюдное согласие собеседников предать группу, из которой они происходят и которая может за такое предательство каждого из нас, участника диалога, покарать. Настоящий диалог зиждется на установке: для меня важнее истина, чем лояльность по отношению к группе, с которой — обращаясь к собеседнику — я чувствую себя связанным. Лишь немногие люди в мире способны повести себя подобным образом и пойти на такой риск. Большинство панически боится отвержения и одиночества, которые есть условия всякого истинного обмена мыслями. Если кого-то во время беседы держит на поводке группа или институция, с которой он чувствует себя связанным, он не участвует в диалоге, то есть не занимается поиском истины, только — обращаясь к своему собеседнику — с большей или меньшей степенью осознанности защищает интересы своей группы или институции, борясь с конкурирующей группой или институцией.
20. Тот, кто уже в исходной точке беседы ставит цель укрепить себя и других в догматах, близких его сердцу и важной для него группе или институции, не способен к настоящему диалогу. Настоящему диалогу неведома категория догмата. Настоящий диалог — это дверь, распахнутая для поисков истины путем спора с использованием рациональных аргументов, то есть противоположение стремлению фанатично отстаивать заранее принятый тезис. Следовательно, диалог немыслим в пространстве веры, которая по определению является формой отстаивания утверждений, не подкрепляемых рациональным доказательством. Вера и диалог — два чуждых друг другу материка, где диалог может быть только иллюзией диалога, даже если он обращается к рациональным аргументам. Ибо принцип credo quia absurdum* любой диалог прекращает навсегда.

21. В настоящем диалоге никто ничего не принимает на веру. В решающую минуту собеседники всегда произносят фразу: «Я проверю, чего стоят твои аргументы».
22. Если оба собеседника убеждены, что им известна истина, до диалога дело не доходит. Люди, которые беседуют для того, чтобы укрепиться в своих заранее принятых убеждениях, напоминают первооткрывателя, пускающегося в путь с точным знанием, до какого места он хочет добраться. Отправной точкой всякого настоящего диалога является неизвестное: чувство, что истину только предстоит открыть. Если истина, которую собеседники ищут в аргументированном споре, известна, беседа может быть только иллюзией диалога.
23. Тот, кто диалогом считает наставления собеседнику, расходится с сутью настоящей беседы. В реальном диалоге ни один из собеседников не занимает позицию наставника. Вместо наставления — то есть отношения с позиции превосходства, — оба собеседника учатся друг у друга, вместе ищут пути к познанию неведомой ни одному из них истины. Такие установки, разумеется, утопичны, потому что мало кто в реальной беседе способен избежать сладкого искушения высокомерно наставлять других.
24. В настоящем диалоге на второй план отходят такие аргументы не по существу, как язык тела, жесты, одежда собеседников, интонация, акцент, пленительная мелодия фраз, устрашение криком или категоричное осуждение оппонента без приведения доказательств ошибочности его суждений. В реальном диалоге, однако, подобные аргументы обычно играют ключевую роль, успешно воздействуя как на собеседника, так и на аудиторию. Настоящая беседа стремится ограничить использование таких «эффектов» в пользу аргументации по существу, несмотря на осознание того, что эстетическая выразительность высказывания будет тем самым значительно ослаблена.

Стефан Хвин — писатель, литературный критик, литературовед, профессор Гданьского университета, живет в Гданьске.
Текст впервые опубликован в издании «Квартальник артыстычны» (№ 2, 2017), Быдгощ.