Новая Польша 5/2018

Частицы памяти

Третий уже сборник Анны Матысяк, «Как много неизвестных рыб» (2018), вписывается в тематическое поле поэзии памяти: он передает исчезающий пейзаж варминско-мазурского сообщества, который до этого наиболее полно был представлен в поэзии Эрвина Крука. Надо сказать, пейзаж этот болезненный, покрытый ранами, оставленными событиями большой истории, в тени которой разыгрывались трагедии небольших локальных сообществ. Уже биография автора на обороте обложки вводит нас в атмосферу ее текстов. Мы узнаем, что она — «дочь Анны и Ханси-Юргена, внучка Лизы и Фрица», а значит, наследница тех жителей бывшей Восточной Пруссии, которые решили остаться на родной земле и которых послевоенная власть именовала полу-пренебрежительно «автохтонами».
Неудивительно поэтому, что их детство прошло под аккомпанемент окриков «эй ты, шваб, фашист» («Аня и Аня») или «шваб фашист komnahause» («Я и я»). Неудивительно также, что большинство персонажей, упоминаемых автором и являющихся ее ближайшими родственниками, носят немецкие имена. Причем детство здесь приходится не на послевоенный период, а на семидесятые годы минувшего столетия, время, когда — о чем пишет в своих стихах Крук — те самые «автохтоны» эмигрировали в Германию.
Путешествие в глубины памяти, к первым картинам жизни, в пространство детства составляет, наверное, главную ценность этой книги, тексты которой представляют собой единое, логичное, хотя и не обязательно хронологически последовательное целое. Итак, после первого, предвещающего начало истории стихотворения, мы читаем:

мама с папой несли меня в сумке
за две ручки
между землей и небом
качалась моя лодка
был первый день
(«Анна и Ханси-Юрген. Дрогоше, 1970»)

В следующем, заглавном, стихотворении книги появляется картина, требующая пояснения для сегодняшних молодых читателей: «даже клад можно было найти/ если повезет/ ящики закопанные на случай а вдруг вернемся». Здесь Матысяк описывает один из многочисленных послевоенных случаев немецких (впрочем, не только немецких) судеб, когда переселенцы или беглецы закапывали недалеко от своих домов ценные вещи в расчете, что когда-нибудь смогут вернуться в родные края. Все эти клады, которые нередко спустя годы откапывали дети во время игр, помнят все, чье детство проходило даже в восьмидесятых годах прошлого века на территориях бывших немецких земель — в районах Ольштына, Гданьска, Щецина или Вроцлава.
Поэзия Матысяк строится на деталях. В этом смысле ее сборники отличаются однородностью. Как в стихотворении «Память антропоцена»:

То, что человек приклеил, будет отклеено. Рано или поздно.
Лучше всего — отклейки с прошлого лета, они успели собрать
много частичек, которые носит ветер.
Говорят, это грязь, но ведь это память.

Именно это представлено на иллюстрирующих сборник фотографиях автора, представляющих крупным планом фрагменты поверхностей с остатками отклеенных объявлений, листовок или плакатов, к которым пристают песчинки и пылинки, носимые ветром. Так работает память, поднимающая «грязь» избитых ассоциаций, автоматизм которых, как в финале стихотворения «Аня и Аня», посвященного рождению дочери, может шокировать: «Когда она родилась/ бабушка Лиза сказала: О! в тот же день,/ что наш фюрер».
В сущности, в этом нет ничего шокирующего: такая ассоциация с датой для людей, воспитанных в немецких школах тридцатых годов или военного времени, когда биография вождя вдалбливалась в головы, не должна удивлять. И то, что это открытие застает повествовательницу врасплох, кажется важным постольку, поскольку оно регистрирует механизм работы памяти, подобно тому, как в романе Казимира Орлося «Дом на Лютыне», героиня которого, приезжая на поезде сразу после войны на Мазуры, неожиданно констатирует, что пересекла границу Восточной Пруссии.
Зерна военной памяти, иные, чем в польском опыте, все еще появляются на поверхности и причиняют боль, даже оставаясь в тени текущих событий, как, например, в стихотворении «Вильгельм Густлофф», где упоминается дедушка, погибший во время бегства к Вислинскому заливу: «было видно как/ Вильгельм Густлофф издалека/ кланялся розовому солнцу". Здесь снова для многих читателей понадобится примечание, сообщающее, что этот корабль, вышедший из Данцига, на борту которого находилось несколько тысяч гражданских пассажиров, был торпедирован советской подводной лодкой и затонул, оставшись в памяти немцев одной из важнейших точек отсчета; небольшой роман этой трагедии посвятил Гюнтер Грасс.
Мир, каким он предстает в этой книге, уходит в небытие, и этот процесс Матысяк удается превратить в блистательное поэтическое повествование. Отдельную ценность целому придает пуант книги — стихотворение «Дебора Лифшиц». Оно посвящено, как сообщает примечание, польской ориенталистке и этнологу (1907-1942), богатая и экзотическая жизнь которой окончилась в лагере Аушвиц. Рассказ о ее судьбе — своего рода шедевр, сущность которого автор заключила в первой строке: «Дебора Лифшиц состоит из цитат, чтобы окончить закрытием и одновременно открытием скобки: «Дебора Лифшиц состоит из цитат/ и одного примечания».
Эти стихи растут из дистанции, благодаря которой погружение в реку памяти становится возможным как таковое, потому что только тогда приходит «пора/ послушать вой/ понюхать крови/ и уцелеть» («Аня») — эти слова замыкают стихотворение, вводящее читателя в поэтическое повествование, состоящее из фрагментов, мгновений, мимолетных картин, которые путем наслоения друг на друга реконструируют образ целого. Интимность переживаний сталкивается здесь с жестокостью и болью существования. Тщательно скомпонованный сборник на втором обороте обложки имеет еще один текст, «Фриц и полевая почта», о том, что посылки с фронта опаздывают, а значит «и так все письма/ ты получила бы в один день/ и потом снова пришлось бы ждать/ (…) потом./ после». Эти стихи — своего рода ответ на то письмо деда рассказчицы, который «погиб на восточном фронте/ но это была неправда/ в маленькой лодочке/ детенышем майских жуков он плавал/ в темных притоках рек у меня под кожей» («men herz»).