Новая Польша 3/2018

Полномочный и сердечный посол польской литературы

Фильм «Памяти Ксении Старосельской», которым 31 января 2017 года открылся посвященный ей вечер в Музее Манггха в Кракове, я уже знала. Десятиминутное слайд-шоу сделал Олег Дорман, друг скончавшейся двумя месяцами ранее выдающейся переводчицы. Близкие знакомые сразу же смогли увидеть его в Интернете. На большом экране меня еще больше поразило то, что я заметила в первый раз. Почти на всех фотографиях, и детских, юношеских, и более поздних Ксения улыбается или смеется. Только на некоторых снимках она задумчива, серьезна, но не печальна. И это они кажутся постановочными, а те, с улыбкой — живыми, случайно подсмотренными кадрами.

«Самый большой долг у нашей литературы, как и у любой другой, — перед теми, кто переводит ее на другие языки. Переводчики зачастую посвящают этой работе больше времени и усилий, чем сами авторы», — сказал открывавший встречу поэт Бронислав Май и напомнил, что Старосельская перевела важнейшие произведения современной польской прозы.

Первым о Ксении рассказывал сын писателя Корнеля Филиповича, Аль, знавший ее дольше всех из присутствовавших. Они встретились в Ялте в 1967 году. Ксения к тому моменту уже знала польский (она дебютировала в 1963 году на страницах «Недели» переводом рассказа Анджея Шипульского) и от Союза советских литераторов была прикреплена Корнелю Филиповичу, приехавшему в СССР вместе с сыном. «Ей велели за нами присматривать, ведь поляки — народ ненадежный, — шутил Аль Филипович. — Но присмотр заключался в том, что мы встречались в парке и она читала нам Солженицына». Знакомство быстро переросло в дружбу, чему способствовали поездки Филиповича в СССР, а затем в Россию, а Старосельской — в Польшу. Аль Филипович рассказывал одну историю за другой. Например, о том, как Ксюша — он всегда называл ее только так — подарила ему пачку папирос «Казбек», предупредив, что открывать ее нельзя, а то произойдет нечто ужасное. Дело было незадолго до событий марта 1968 года... В другой раз, на экскурсии в Гурзуфе, отойдя от столика в ресторане, где они сидели, Корнель Филипович случайно услышал, как милиционер докладывает кому-то по телефону, что, мол, «это не шпионы, это дураки» — явно имея в виду их. Все эти истории позволили собравшимся почувствовать, каким теплым и удивительным человеком была Ксения Старосельская и вспомнить эпоху. Аль также напомнил, что важным моментом в творческой биографии Ксении стало интервью с Виславой Шимборской и Корнелем Филиповичем, опубликованное в 1973 г. на страницах «Иностранной литературы». Позже она не только сама переводила рассказы этого писателя, но и вместе с начинающими переводчиками, для которых вела семинар, подготовила и издала книгу («День накануне», Москва, 2003). А также — добавим сразу — спустя много лет стала одним из столпов редакции журнала, занимаясь там американской и польской литературой.

В заключение Аль Филипович позвал к микрофону своего внука, чтобы тот объяснил, как получилось, что и он, третье поколение Филиповичей, подружился с Ксенией Старосельской. «Дедушка любит говорить долго», — с шутливым упреком заметил молодой человек и в нескольких фразах подтвердил, что эта дружба передавалась по наследству. Когда Тадек был еще ребенком, Ксюша показывала ему русские буквы. Общение переросло в прочную семейную связь. Они вместе ездили по Польше и в другие места. «Она умела найти общий язык с каждым, без каких-либо возрастных ограничений, ее можно было считать приемной бабушкой, разговаривать обо всем, она была необыкновенная», — взволнованно говорил Филипович-младший. «Никто не сомневается, что Филиповичи — Ксюшина семья,», — подвел итог Богдан Тоша, инициатор этой встречи, ее участник и — время от времени — ведущий. Он заметил, что меня с Алем Филиповичем объединяет то, что мы — дети писателей, и знакомство и дружбу с Ксаной унаследовали от отцов.

Так оно и есть, но следует добавить, что сперва она унаследовала дружбу с моим отцом от своих тети и дяди. В свое время Ксения рассказывала мне об этом в интервью: «Те­те и дя­де я обя­за­на свои­ми пер­вы­ми поль­ски­ми друж­ба­ми, и в пер­вую оче­редь, На­та­ша, друж­бой с твои­ми ро­ди­те­ля­ми. В 67‑м я при­еха­ла на ме­сяц в Поль­шу. Это бы­ло уже по­сле смер­ти те­ти, и дя­дя дал мне пись­ма к не­ко­то­рым, са­мым близ­ким их друзь­ям. А они очень дру­жи­ли с твои­ми ро­ди­те­ля­ми. И пер­вый дом, в ко­то­рый я при­шла в Вар­ша­ве, был ваш дом. Ме­ня там встре­ти­ли так те­п­ло, ок­ру­жи­ли та­кой лю­бо­вью, что Ян­ка и Вик­тор Во­ро­шиль­ские уже на­все­гда во­шли в мою жизнь, и по­это­му те­бя я счи­таю про­сто сво­ей род­ст­вен­ни­цей» («Думать над каждым словом» // «Новая Польша», 11/2008). Вышеупомянутая тетя — переводчица Юлия Мирская. Ей и маме Старосельская обязана знанием польского, с тетей она совершенствовала переводческое ремесло. «Пер­вые, по­жа­луй, де­сять лет я каж­дый свой пе­ре­вод при­но­си­ла и чи­та­ла вслух сна­ча­ла мо­ей те­те, а по­том, по­сле ее смер­ти, ее му­жу Алек­сан­д­ру Мац­ки­ну, ко­то­рый не знал поль­ско­го язы­ка (он был те­ат­ро­вед), но был бле­стя­щим сти­ли­стом. И ес­ли те­тя, че­ло­век очень сдер­жан­ный и так­тич­ный, про­сто что-то мне объ­яс­ня­ла, по­прав­ля­ла и на­став­ля­ла на вер­ный путь, то с дя­дей у нас про­ис­хо­ди­ли бур­ные стыч­ки: иной раз мы кри­ча­ли друг на дру­га до хри­по­ты, и я с чем-то на­гло не со­гла­ша­лась. Но он ме­ня и вы­муш­тро­вал, он на­учил ме­ня ду­мать над каж­дым сло­вом, что я преж­де де­ла­ла не все­гда...» (Там же). Но что касается начала нашего знакомства, должна признаться, что той первой поездки Ксении в Польшу я не помню. Я была тогда маленькой девочкой. Но спустя несколько лет, в какой-то из ее следующих приездов мы вместе пошли смотреть фильм, который сегодня называют культовым — «Рейс» Марека Пивовского. Я гордилась, что эта красивая и умная дама идет со мной в кино. Это было начало нашей дружбы, связанной также с тем, что я изучала русистику, начала ездить в СССР, а затем в Россию, также немного переводила, а в 1992–1996 гг. жила в Москве, будучи заместителем директора Польского культурного центра. Потом мы встречались в разных местах: в Москве, Варшаве, Кракове, Лодзи, Войновице.

Затем слово взяли Александра и Анджей Господаровичи, ученые-экономисты из Вроцлава, открыв другую сторону биографии Ксении Старосельской. По образованию она была химиком и даже проработала несколько лет в этой области. Ее страстью была литература, но переводила она и научные работы, так и завязалось знакомство с Господаровичами. Александра, младший научный сотрудник, поехала в Институт при СЭВ. Оказалось, что предусмотрены выступления с докладами, а дама-профессор, которую она сопровождала, не знает русского языка — нужен переводчик. Через знакомых вышли на Ксению. Анджей Господарович познакомился со Старосельской немного позже, в 1986 г., на конференции в Москве. Ксения сразу пригласила его домой. «Когда я вышел от Ксении и Вилена (мужа), мне казалось, что я знаю их сто лет», — вспоминал он. Помимо занятий научной работой Анджей Господарович также занимал руководящие должности (в частности, был ректором Экономического университета во Вроцлаве). Это Ксения предложила ему установить связи с московскими учебными заведениями. Удалось подписать три договора с престижными московскими вузами. По инициативе Ксении были налажены и связи с Казанским университетом. Господаровичи вспоминали и другие встречи. Например, в Кракове, на вручении премии «Трансатлантик», где я тоже присутствовала и слышала упомянутые Александрой несколько шутливые и очень верные слова Адама Поморского, председателя польского ПЕН-клуба о том, что переводы Старосельской лучше оригинала. В последний раз они видели ее в Войновице под Вроцлавом, где в 2016 г. Ксения и Вилен провели месяц в живописном Замке на воде, в рамках переводческой стипендии.

Богдан Тоша, режиссер, вспоминал, что несколько лет назад писал для журнала «Зешиты литерацке» текст «Моя Россия» и значительная его часть оказалась связана с Ксенией Старосельской, ведь это она посвящала его в Россию. Тоша назвал ее своим «ключом к России». А началось все в 1983 году, в Польше еще не было отменено военное положение. Богдану предложили поездку в Москву и Ленинград. Он поехал, вооружившись одним-единственным — Ксаниным — адресом, полученным от друга и учителя, художника Станислава Родзиньского. Она показала ему все, что в то время стоило увидеть в Москве. Прогулки по городу, музеи, люди. Ксения была знакома с самыми интересными представителями русской интеллигенции и своими знакомствами щедро делилась. Среди них были: еще не издававшийся тогда в СССР поэт Геннадий Айги, театровед и режиссер-документалист Григорий Файман, знаток русского балета Вадим Гаевский, художник-супрематист Эдуард Штейнберг. И Александр Мацкин, один из самых выдающихся русских театроведов, последний участник репетиций Всеволода Мейерхольда. «Мы ходили в театр. Я посмотрел все, что можно, у Эфроса, в театре на Таганке. Тридцать четыре спектакля за месяц», — вспоминал это необыкновенное время Тоша. Потом наступили годы дружбы и множества встреч. Один из них — приезд Ксении в Лодзь, на фестиваль «Лодзь четырех культур» в 2010 году (Тоша был тогда его директором). Старосельской устроили там королевский прием. В Лодзи родилась мама Ксении. В архиве она впервые увидела семейные документы. Была очень тронута.

Так что, возможно, неслучайно именно в Лодзинском университете пишется диссертация о Ксении Старосельской, о чем мы узнали на вечере.

Писателей, которых она переводила, «ее» авторов представлял Адам Водницкий. Как сказал Богдан Тоша — Водницкий знал Ксению не так долго, как другие, но смело ворвался в ее биографию и останется в ней как автор последней переведенной Ксенией книги. Трудно сказать, так ли это, поскольку последним изданным переводом является «Портрет с пулей в челюсти и другие истории» Ханны Кралль, однако Водницкий безусловно — последний автор, с которым Старосельская установила близкие отношения. Этому и был посвящен его рассказ. Их знакомство продолжалось всего четыре года, но дружба была необыкновенно интенсивной. Они много переписывались, сначала речь шла о технических проблемах перевода. По мере того, как они ближе узнавали друг друга, письма становились все более личными — Водницкий отдавал себе отчет в том, с каким теплым и умным человеком его свела судьба. «Общение писателя с переводчиком — всегда очень интимное, глубокое. Тем более, что Ксения была переводчиком необыкновенным, на редкость пытливым. Она хотела знать не то, что написано, а почему это написано именно так, а не иначе. И это говорило о ее высочайшем уровне как переводчика», — говорил Водницкий. Сама Старосельская, о чем вспоминал Богуслав Май, считала, что перевод — это не профессия, это дар. Этот дар она передавала дальше. Воспитала группу переводчиков. Ксения была полномочным и сердечным послом польской литературы — так выразился Май. А делиться всем — знаниями, умением, людьми, нажитым — было ей свойственно от природы. Я вспоминаю, как, получив премию «Трансатлантик», Ксения решила поддержать финансово свою редакцию, а также осыпала подарками своих многочисленных друзей в Польше и России, меня в том числе. Когда я пошутила, что до Москвы ей мало что удастся довезти, она ответила: «Но это же так при­ят­но, ду­маю — это про­сто со­став­ная часть премии».

В наших рассказах было немало схожих сюжетов, но каждый вносил что-то свое, потому что участвовать в вечере пригласили разных людей, которые имели счастье при разных обстоятельствах и в разные моменты ближе узнать Ксению Старосельскую. Среди нас оказались писатели, ученые, режиссеры, дети друзей. Среди публики также были люди, которые могли бы добавить свои воспоминания. Нас объединяло то, что сформулировал Богдан Тоша, обратившись к присутствовавшему в зале Генеральному консулу Российской Федерации в Кракове Александру Минину: «Гражданка вашей страны была нашим другом».