Новая Польша 5/2006

ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

С некоторых пор в нашей публицистике, посвященной вопросам культуры, появился термин «историческая политика». Это термин без особо точного определения, однако речь идет, грубо говоря, о политической инструментализации истории. Исторической политике или даже «политике памяти» посвящен целый блок материалов в последнем номере гданьского ежеквартального журнала «Пшеглёнд политичный» (№75, 2006). Говоря об этом понятии в интервью, озаглавленном «Достаточно ли исторической истины», профессор краковского Ягеллонского университета Анджей Хвальба констатирует:

«Оно, можно сказать, вторглось каких-нибудь года два назад. Раньше ни в польской исторической литературе, ни в публицистике оно, собственно говоря, не использовалось. (...) Появилось оно особенно под влиянием [начатой немцами] дискуссии о Центре против насильственных выселений [который собираются создать в Берлине], а также реакции на политику Путина, то есть по причинам, идущим из-за границы».

Это верно, но в конце концов какая-то «историческая политика» была всегда — достаточно просмотреть школьные учебники, меняющиеся с ходом времени и сменой политических систем. Сегодня этот феномен укрепляется, и инструментализация истории политиками становится довольно распространенной практикой. Это, кстати, отличный инструмент пробуждения чувства обиды и раскручивания националистических эмоций. За примерами ходить недалеко. В последнее время, например, мне оказал честь интернет-портал «Иносми.ру», опубликовав статью из «Новой Польши» об отношении парижской «Культуры» к «украинскому вопросу». Оказали мне эту честь неслучайно, портал тоже неслучайный, и неслучайными оказались комментарии российских пользователей Интернета, которые в моей статье прочитали не то, что я написал, а то, что им хотелось прочитать. А жаль, потому что разговаривать есть о чем. Было бы неплохо, если бы слово взяли не случайные спорщики, а люди, для которых вопрос о том, как будет выглядеть Центральная Европа, представляет интеллектуальную задачу, а не предлог к склоке, на мой взгляд устарелой, о «сферах влияния».

По этому случаю я все-таки хотел бы два вопроса разъяснить. Во-первых, «Культура» — а в особенности ее редактор Ежи Гедройц — с самого начала стала на проукраинскую позицию и отвергала какие бы то ни было территориальные претензии к Украине, что раздражало как польское правительство в изгнании, так и немалую часть общественности в Польше, особенно ту, что после войны была переселена с востока на запад. Отказ от всяких попыток господства над восточными соседями — независимость которых составляла основу программы Гедройца — он считал фундаментом будущей польской восточной политики. Он также полагал, что отказ России от господства над этими странами может создать основу для хороших польско-российских отношений — одну из основ, хотя, разумеется, не единственную. На поляков Гедройц оказывал влияние, претензий влиять на русских у него не было. И, наконец, во-вторых: в своей статье я писал не о сегодняшнем или завтрашнем дне, а о конкретном вопросе — эволюции позиций «Культуры» и ее окружения, исходящих из исторического опыта и стремящихся преодолеть польские обиды. При этом обойти молчанием сам этот исторический опыт было невозможно: абстрагироваться от фактов я не мог.

Комментарии пользователей, собственно говоря, меня не поразили. «Поляки — враги России», — это я прочитал. Поляки хотят господства на востоке — так прочитали мой текст. Администратор портала цензурировал высказывания, вырезая главным образом глаголы, связанные с деятельностью детородных органов. Однако он не вырезал существительное «пшек» — вероятно, милое его сердцу определение поляка. И хорошо сделал. Цензура — это попросту скандал. На будущее скажу, что надо оставлять высказывания пользователей в изначальном виде — это всегда оживляет дискурс. А на российские порталы я заглядываю с интересом. Например, года два назад мне очень понравилась реакция российской публики на протест украинских писателей против признания русского языка на Украине государственным на равных правах с украинским. Авторов воззвания попросту смешали с грязью.

В этом году мы в Польше — по решению Сейма — отмечаем Год Гедройца. Быть может, стоило бы, учитывая то уважение, с которым Ежи Гедройц относился к русской культуре и русскому народу, подумать о том, как он представлял себе будущее нашей части Европы. Нет никакого сомнения, что в коммунистические времена это был единственный журнал, последовательно выдвигавший тезис о неизбежности распада СССР и о возрождении России, а также Украины и Белоруссии как демократических государств. Этот тезис требовал, чтобы из него сделали определенный вывод — предположение о партнерских отношениях всех стран этого региона, в особенности же о партнерских и равноправных отношениях между Россией и Польшей. Не случайно Мерошевский писал о том, что независимость Украины и Белоруссии лежит не только в польских, но и в российских государственных интересах. Это предвидение, как и любое другое, тоже подлежит дискуссии, но для такой дискуссии следует найти основу, обретая пространство взаимопонимания. Я опасаюсь, что обретению такого пространства отнюдь не способствует то, что называется «исторической политикой», то есть то, что скорее умножает конфликты, нежели разряжает их и сглаживает. История у нас сложная, но есть и шансы построить общее будущее.

Вопрос связывания прошлого с настоящим и будущим несомненно остается одним из важных факторов, определяющих самосознание обществ, народов и государств. Дариуш Гавин в опубликованной «Пшеглёндом политичным» статье «О пользе и вреде исторического ревизионизма» пишет:

«Эволюция критического патриотизма началась [в Польше] на рубеже 50-60-х годов, а кристаллизовалась и закрепилась в момент возникновения демократической оппозиции в 70?е. Если суть этой позиции — уверенность в необходимости борьбы со стереотипами, мифами, распространяемыми в отечественной культуре, то такая позиция естественно находит немало аналогов в более отдаленных временах. Достаточно сказать, что против романтических национальных мифов, легенды повстанчества, сарматских традиций боролись как варшавские позитивисты, краковские «станчики» [одна из самых влиятельных школ историков в XIX веке. — Л.Ш.], так и национал-демократы. (...) Заповедь постоянного пересмотра своего национального прошлого особенно четко сформулирована в знаменитой статье Яна Юзефа Липского «Две отчизны, два патриотизма. (Заметки о национальной мании величия и ксенофобии поляков)» [см. «НП», 2001, №2]. (...) Как в призме, в ней сходятся все нити, составляющие специфически польский вариант исторического ревизионизма и проводимой на его основе исторической политики. Липский противопоставлял патриотизм, основанный на христианской любви к ближнему, шовинизму, национальной мании величия, национальному эгоизму, ксенофобии. Однако понятия эти он по существу рассматривал весьма широко, в ходе своих рассуждений неявно полагая, что их поддерживают также обычные национальные стереотипы, на вид имеющие с ними мало общего. (...) В рассуждениях Липского неясным остается момент, в котором он приравнивает национальную манию величия к злу — признавая, что хотя вина за укрепление национальных мифов нравственно не так велика, как активное причинение зла, тем не менее она остается источником зла (...). Если домыслить, то каждый, кто обладает слишком хорошим национальным самоощущением, кто не проявляет готовности пересматривать это самоощущение, кто неспособен стать лицом к лицу с неудобными, жестокими истинами, — хоть и бессознательно, дает злу пищу. (...) Хотя у Липского речь идет о бдительности в отношении прежде всего той кампании пропаганды патриотизма, которую вели власти ПНР, позиция осторожности силою вещей начинает относиться ко всем национальным символам. Никакое их использование критический патриот не может принимать бездумно: он должен включать здесь рефлекс своего рода инстинктивной, автоматической подозрительности, должен сразу ставить вопрос о чистоте намерений».

Далее в своей статье, критическом прочтении текста Липского, Д.Гавин пишет:

«В 80-е годы (...) появилось немало текстов, продолжающих затронутые Липским темы. Нарастал интерес к вопросу польско-еврейских отношений, усиливалось увлечение некогда многокультурными польскими окраинами, стихийно развивалась мода на чешскую литературу (тоже часто воспринимаемую в духе пересмотра отечественных стереотипов — как доказательство того, что возможна нормальная, мещанская, прагматическая славянская культура, избавленная от заразы мессианства, ненужной траты сил в восстаниях и т.п.). (...) Однако неизбежно возникла принципиальная трудность. Одним из следствий выдвигаемой Липским позиции критического патриотизма должно было стать не только преодоление в себе губительных ура-патриотических мифов, ведущих к национальной мании величия и ксенофобии, но и принятие на себя ответственности за деяния прошлого, совершенные нашим обществом по причине веры в эти губительные мифы».

И тут мы уже переходим к политическому аспекту:

«В перспективе критического патриотизма, патриотизма горестного раздумья, по сути дела уже невозможно пользоваться категорией национальных интересов — особенно в сфере исторической политики. Коллективные интересы — это категория, силою вещей сплетенная с эгоизмом; необходимость стать лицом к лицу с горькой истиной, необходимость мыслить вопреки собственному душевному комфорту, постоянное стремление к демифологизации, подозрительный взгляд на все собственные стереотипы — все эти меры должны проводиться безоговорочно. (...) Историческая политика в этой перспективе подчиняется полному верховенству этики, становится пространством, где не столько строится общее самосознание, сколько в ходе болезненного самоанализа отвергается потенциальность греха, имманентно вписанная в сообщество и сферу политического».

И, наконец, в заключение автор пишет:

«Этот недостаток понимания Своих и излишек понимания Других, представленный критическим патриотизмом, вытекает не из злой воли. (...) Исторический ревизионизм в варианте сторонников критического патриотизма научил нас (...) новому отношению к истории. Речь идет о том, чтобы, взяв достоинства этой позиции, одновременно уберечься от вытекающих из нее ошибок. Иначе не удастся воссоздать связь, соединяющую поляков в политическое сообщество, способное активно действовать в истории. А без этого мы можем остаться множеством, вынужденным вести политические поединки в том времени, месте, а также условиях, которые будут навязаны нам извне».

Критический патриотизм скорее носит характер индивидуалистический, нежели принадлежащий сообществу, — по крайней мере так считает часть политических кругов, лидеры которых убеждены во внезапном крушении польских патриотических позиций и исчезновении коллективной национальной памяти. С таким подходом в том же номере журнала полемизирует Роберт Траба, автор статьи «Борьба за культуру»:

«Вопреки скептикам, в том числе и скептикам-ученым, коллективная память существует. Вопросом остается, как ее использовать, чтобы она стала эффективным фактором демократического государства. Глашатаи новой исторической политики хотят декретировать ее новыми символами, мифами, кладущимися в основу Четвертой Речи Посполитой. (...) Глашатаи исторической политики делают патриотизм столпом превращения общества в гражданское. Причем «патриотизм завтрашнего дня» до сих пор определялся «вчерашней» точкой зрения. Ибо его сутью остается создание сообщества, опирающегося прежде всего на ценности этнического патриотизма XIX века — ценности традиции, истории, культурных достижений. Теоретически это могло бы быть верное указание, учитывая тот факт, что национальная гордость поляков, их чувство превосходства над соседями вытекает не из конкретных достижений, но из веры в принесенную нами «кровавую дань», в наше самоотречение и самопожертвование ради других. Следовательно, нам положено удовлетворение, уважение, и мы имеем право испытывать нравственное превосходство. Попытка изменить статус жертвы на одобрение нашей истории продолжает оставаться всего лишь заменой «плохого» «не таким плохим». Ни в одном из программных текстов нет указания на роль общества как субъекта и реального творца культурной памяти поляков. Такая роль отведена государству, точнее правительству, которое путем выборов сделало свои замыслы легитимными. Да только эту легитимность при низкой явке на выборы дали правящей партии чуть больше 10% взрослых граждан. Поэтому память — в отличие от бюджета — невозможно учредить только в лагере победителей. (...) В пылу критики в адрес Третьей Речи Посполитой многие забывали о необычайных достижениях неправительственных организаций в деле распространения гражданских ценностей, в том числе и истории. Это тем более должно быть замечено, что в европейском масштабе гражданское общество в нашей стране самое слабое. Нигде нет такого малого числа неправительственных организаций в пересчете на численность населения».

Трудно не согласиться с Трабой. Патриотизм невозможно декретировать, невозможно взращивать с помощью ныне планируемых государственных воспитательных учреждений, когда эти учреждения не укоренены в общественной активности граждан. Но это не только польская проблема:

«Польша, — пишет Траба, — не изолирована в творении своей национальной истории как фактора, модернизирующего неоконсервативную идеологию. Своего рода «культуркампф», т.е. новая борьба за культуру, идет и в Германии (попытка переистолкования роли немецкого народа как жертвы), и во Франции (законопроект с предложением внести в школьные программы разделы о положительных результатах колониализма), и в Италии (общественная реабилитация Муссолини). Я считаю, что нам представляется редкостный шанс — пользуясь, в частности, уникальными возможностями, какие дает нам многокультурная история, разнообразие влияний и опыта, — создать свой вариант европейской модели исторической политики». Особенно важный в нашей части Европы.

Дискуссия продолжается. А я не могу избавиться от впечатления, что сам термин «историческая политика» излишне облагораживает понятие, может быть, более пресное, но ясное — пропаганда.