Новая Польша 9/2017

Путешествие в Краков

Встречи с Конрадом [7]

В Краков Джозеф Конрад с семьей отправился в непростое время, хотя планировал всего лишь отдохнуть и показать сыновьям места своего детства. В письме к Голсуорси от 25 июля 1914 года писатель подчеркивал, что едет в Польшу со смешанными чувствами. С того момента, как в 1874 году он сел в Кракове в венский экспресс, Конраду казалось, будто он погрузился в сон и что сон этот все никак не кончается. Кроме того, автор «Сердца тьмы» выражал надежду на воплощение мечты о независимости, которая для поколения его родителей была предметом живой веры и аргументом, оправдывающим величайшие жертвы, а для его поколения — уже недостижимой целью, несбыточным чаянием. Таким образом, Конрад определяет свое положение как человека, пребывающего в реальности сна, недоступной окружающим; это своеобразная метафора одиночества, которое он испытывал как среди соотечественников, так и среди британцев. Вся его внутренняя жизнь, весь духовный мир вместе с порождаемыми ими картинами будущего сосредоточились на надежде на пробуждение, наступившее совершенно неожиданно.
Хотя сам Конрад и не участвовал в военных действиях, однако вместе с семьей попал в эпицентр событий, в результате которых на европейском континенте установился новый порядок. Приехав в Краков накануне Первой мировой войны, 31 июля 1914 года, Конрады — граждане Великобритании — оказались по ту сторону линии фронта, на польских землях, находившихся в составе Австро-Венгрии. Это был первый за двадцать с лишним лет (считая с 1893 года) визит Конрада на родину и первый за сорок с лишним лет визит в Краков — состоявшийся в значительной степени благодаря усилиям молодого Джозефа Ретингера и его жены Оталии Зубжицкой, мать которой пригласила Конрадов в Гощу — свое имение под Краковом. Ретингер — серый кардинал мировой политики — был представлен Конраду в 1912 году, а яркая и полная недомолвок биография этого человека позволяет предположить, что приглашение посетить польские земли носило не только частный характер. Вероятнее всего, Ретингер надеялся заручиться поддержкой Конрада в том, что касалось его дипломатических усилий вывести польский вопрос на международный уровень. Среди документов, хранящихся в библиотеке Польской академии наук в Кракове, имеется машинопись — curriculum vitae Ретингера, из которого следует, что он являлся неофициальным посланником Польского национального комитета в Лондоне еще за год до знакомства с Конрадом, то есть в 1911, хотя Временный комитет конфедерированных политических партий — сторонниц независимости был создан лишь в ноябре 1912 года. Главный же польский военный комитет возник в 1914 году. Однако ни один из этих фактов не исключает того, что Ретингеру в самом деле могла быть поручена тайная миссия: привлечь выдающегося писателя к борьбе за польское дело. Патриотическим организациям приходилось действовать крайне осторожно и соблюдать конспирацию, следовательно, они могли функционировать задолго до формальной регистрации. Ретингер обладал весьма разнообразными связями в политическом мире, главным образом, в консервативных кругах.
Короткое пребывание в Кракове Конрад использовал, чтобы познакомить семью с древним городом. Они отправились на Раковицкое кладбище, на могилу отца, Аполлона Коженёвского, и в Ягеллонскую библиотеку, где хранитель показал им папки с рукописями и письмами Аполлона. Конрад не ожидал, что отец по-прежнему является для поляков важной и уважаемой фигурой. В Гощу Конрады так и не попали, поскольку та находилась уже на российской территории, то есть за линией фронта; в конце концов Ретингер, заботясь об их безопасности, отправил семейство в Закопане.
Не последнюю роль в принятии решения о поездке в Краков сыграл визит, который нанес Конрадам в мае 1914 года молодой Артур Рубинштейн. Он был также хорошим знакомым Анели Загурской, кузины Конрада, которая держала в Закопане пансионат «Константиновка»; в нем бывали Леопольд Стафф и Станислав Виткевич, сам Рубинштейн провел там лето 1913 года, останавливался в «Константиновке» и Юзеф Пилсудский.
В первые дни поляки были настроены оптимистично, и пока Англия не оказалась втянута в войну, Конрад мог разделять это радостное возбуждение. В ночь с 1 на 2 августа были мобилизованы Стрелецкие союзы Пилсудского, 1 августа в Кракове прошли уличные манифестации в их честь. Конрады покинули Краков 2 августа, отправившись в Закопане, где поселились сперва в отеле «Стамары», а затем в пансионате Загурской.
Закопане однако не являлось вполне безопасным убежищем: все советовали Конрадам, во-первых, молчать и не привлекать к себе внимания австрийских властей, во-вторых, — поскорее возвращаться в Англию. Опасались, что австро-венгерские власти, проведав о том, что столь известный британский гражданин находится почти на линии фронта, интернируют Конрада вместе с семьей и отправят вглубь Австрии, в лагерь. Судя по воспоминаниям, в частности, Теодора Коша, положение спасла жена генерала Карла Кука (1853–1935), которая, узнав о ситуации, в которой оказались Конрады, выхлопотала у мужа специальную бумагу, позволившую им покинуть польские земли.
Прежде чем уехать, Конрад встретился в Закопане с Жеромским. Их беседа овеяна тайной — в дальнейшем ни один из писателей не пожелал о ней рассказать — что заставляло строить догадки, чему свидетельство — стихотворение Антония Слонимского «Диалог о любви родины между Джозефом и Стефаном» («Скамандер», 1923, № 28). Гость — в котором нетрудно узнать Джозефа Конрада — демонстрирует радикальный пацифизм и подчеркивает абсурдность любой войны, поскольку та вынуждает человека сосредоточиться на частных вопросах, не позволяя обратиться к универсальным. Нужно понимать, каков был контекст этого диалога: необходимость переоценки прежних убеждений перед лицом Великой — Первой мировой — войны. Слонимский подверг позиции собеседников крайнему упрощению. И Жеромский не являлся лишь продолжателем романтизма, и Конрад не был равнодушен к делам Польши — он выступал в ее защиту и поднимал польский вопрос в Лондоне. Оба писателя чрезвычайно высоко оценивали творчество и жизненную позицию друг друга. Анеля Загурская подчеркивала уважение, какое Конрад питал к творчеству Жеромского, особенно к «Пеплу» и «Сизифову труду», а первой книгой Конрада, которую прочитал Жеромский, стал «Лорд Джим». Роман этот произвел на него огромное впечатление. Конрад чувствовал огромную благодарность к Жеромскому за предисловие, которое тот написал к польскому изданию его произведений. Автор «Пепла» говорил в нем, что Польша нуждается в духовной пище, заключенной в произведениях Конрада, и жаждет ее. Конрад благодарил Жеромского в письме от 25 марта 1923 года, называя его величайшим мастером польской литературы. Поэтому, изображая Гостя и Хозяина антагонистами, Слонимский безусловно преувеличивал.
Политические дискуссии, которые имели место в «Константиновке», протекали бурно, и голос Конрада выглядел на этом фоне чересчур рациональным, чересчур сдержанным. Судя по рассказам известного краковского адвоката Теодора Коша, настроения там царили «безумные», и сам Конрад был весьма встревожен ситуацией. По мнению Коша, писателю нелегко было примирить в себе глубокое убеждение в том, что сторона, на которой воюет Англия, выйдет из войны победителем, с точкой зрения, согласно которой надежды на независимость Польши связывались с политическими и военными действиями, ведшимися под эгидой Австрии. Факт, что союзником Англии оказалась в этой войне Россия — которую и Конрад, и легионеры считали врагом Польши номер один — еще больше усугублял это внутреннее противоречие. Иначе виделось поведение писателя Казимежу Гурскому, который возмущался «спокойствием и флегмой» Конрада, а его взгляд на польские дела с точки зрения мировой политики считал предательством патриотических идеалов потому лишь, что писатель не опасался называть вещи своими именами и не предавался иллюзиям. Автор «Лорда Джима» не стремился оправдать возложенные на него ожидания, он выступал скорее как реалист и прагматик, способный взглянуть на ситуацию отстраненно, отделить полную наивных надежд интерпретацию событий от их реальных последствий. Его отличала не столько иная политическая позиция, сколько болезненное осознание того, что за Польшу, кроме поляков, никто не горит желанием умирать, не видя в подобном самопожертвовании особого смысла, а спустя сто двадцать три года после исчезновения Польши с карты Европы мир не придает особого значения отсутствию польской государственности.
Конрад хотел убедить английское общество в том, что национальные права поляков должны быть признаны как победившими, так и побежденными государствами, поскольку до сих пор попирались и теми, и другими. 13 октября 1914 года, по пути в Англию он встретился в Вене с Марианом Билиньским, братом министра финансов Австро-Венгрии. Они говорили о польском вопросе и возможности его обсуждения в Конгрессе Европы.
В марте 1915 года Игнаций Падеревский, член Комитета помощи жертвам войны в Польше, основанного 9 января в Веви, в Швейцарии, призвал Конрада войти в его состав. Писатель ответил телеграммой, объясняя, что не может этого сделать, поскольку там будут фигурировать русские фамилии, а Конрад принципиально не участвует в предприятиях, в которых принимают участие русские. Кроме того, писатель со всей очевидностью осознавал, что Великобритания оставила польский вопрос на усмотрение России как ее внутреннее дело, и крайне болезненно это переживал. Однако польское общество весьма негативно восприняло отказ Конрада вступить в Комитет, обвинив писателя в отсутствии доброй воли, о чем выразительно свидетельствует эссе Яна Перловского «О Конраде и Киплинге». Перловский интерпретирует жест Конрада исключительно как желание отомстить за свою эмиграцию тем, кто хочет как-то помочь родине. В очередной раз жест Конрада был объявлен предательством, уклонением от патриотического долга. Подобная реакция выглядит оскорбительной, тем более, что со своей стороны писатель предпринимал определенные шаги, способствующие решению польского вопроса. Однако Комитет помощи жертвам войны в Польше демонстративно поддержали русские послы: Извольский в Париже и Бенкендорф в Лондоне. Таким образом, даже действия польских патриотов вписывались в британскую политику, предписывавшую считать польский вопрос внутренним делом России, для международной политики совершенно несущественным.
Этот вопрос Конрад затронул еще раз в малоизвестном в Польше интервью, данном Антонию Чарнецкому. Из него следует, что Конрад очень страдал от недоразумений и неправильного понимания его позиции по отношению к соотечественникам. Писатель сам описывал Чарнецкому вышеупомянутое событие как изначально неприятное. Организаторы комитета связались с писателем, спрашивая разрешения внести его фамилию в список участников. Конрад из принципиальных соображений не соглашался на членство в каких-либо комитетах, если не мог посвятить им достаточно времени и не имел возможности присутствовать на заседаниях. Он также отказывался от членства в каких-либо обществах, если не знал списка тех, с кем ему предстояло сотрудничать. Увидев там, наряду с выдающимися британцами и поляками, фамилию тогдашнего российского посла в Великобритании, Конрад понял, что вступать в Комитет не станет. Интерпретировать этот жест просто как антироссийскую позицию было бы упрощением. Нельзя забывать о детской травме, о жизни в изгнании, о польской романтической традиции и отцовском воспитании, однако в описанной позиции Конрада нет ни ревности, ни пафоса жертвы — есть лишь рациональная оценка ситуации, холодный расчет, потребность действовать последовательно. Восприятие польско-российского конфликта как конфликта цивилизаций, возможно, кажется сегодня жестом экзальтации, однако для писателя оно было исторической реальностью. Польские земли представляли собой не только окраины империи — они были границами этой империи, автономной сущностью, которая не может позволить себе проявить покорность, это вопрос не только симпатии или антипатии, но и чистой воды политики. Конрад являлся не только «блестящим английским писателем», но и британским подданным. Лояльность по отношению к Польше заставила его отказаться от сотрудничества с Комитетом, а лояльность по отношению к Великобритании не позволяла изложить причины своего отказа как оскорбительные для ее союзников.
Патриотический меморандум Конрада «Нота о польском вопросе» был передан писателем в британское министерство внешних дел в августе 1916 года. В том, что касается принципиальных вопросов, он перекликается с меморандумом Ретингера от 1915 года «La Pologne et l’equilibre europeen». Конрад верил в создание польского государства под протекторатом Франции и Англии. Однако при всей своей русофобии Конрад сознавал роль и значение России, возможные опасения которой как союзника должны быть успокоены, а национальные чувства удовлетворены.
Писатель не отрицал возможности союза с Россией, но лишь при условии, что Польша станет его равноправным членом, а союз не будет строиться на лжи и замалчивании фактов позорного прошлого польско-российских отношений. Однако сознание, что ни одно западное государство не пойдет на конфликт со столь сильным противником, доводило его до отчаяния. Конрад старался выторговать приемлемое для англичан соглашение, о чем свидетельствует письмо Джозефу Ретингеру от 21 августа 1916 года, подводящее итоги их встречи с сэром Джорджем Расселом Клерком — высокопоставленным чиновником британского Министерства иностранных дел — относительно меморандума и плана протектората. Конрад отдавал себе отчет в том, что Клерк не мог сказать больше того, что сказал. Чиновник подчеркивал, что не представляет себе обсуждения польского вопроса где-либо, кроме Петербурга. В то же время он признавал, что англичане открыты для конкретно сформулированных требований поляков, предусматривающих возможно более широкий спектр политических и общественных взглядов польских партий. Конрад подхватил эту мысль и воспринял такую позицию Клерка как поощрение дальнейших попыток подвигнуть Ретингера на то, чтобы добиваться согласия на проект протектората.
Этим планам не суждено было осуществиться. Спустя годы, когда Конрад писал предисловие к изданию «Ноты», он защищал ее тон и саму идею протектората, ссылаясь на тогдашнюю политическую ситуацию. Конрад старался вести себя осторожно и прагматично, считаясь с возможной реакцией адресатов. Через год после получения Польшей независимости он опубликовал эссе «Преступление разделов», представлявшее позицию, полностью противоположную той, которую занимало тогдашнее британское правительство. В этом тексте Конрад позволил себе коснуться польских ран, обвиняя Западную Европу в замалчивании польского вопроса, превознося терпение поляков, их способность к выживанию, их решимость. А прокламации императоров и эрцгерцогов, апеллирующих к непобедимой душе народа, существование и моральные ценности которого они так бесцеремонно отрицали на протяжении столетия, называл чудовищно-комичным.
Значимость этих документов подчеркивает несокрушимая убежденность в роли Польши в современном мире. Быть может не столь радикальная, как у романтиков, но неизбывная. Силой Польши является не ее страдание, мессианская миссия, но витальность ее граждан, верность культуре и языку, верность моральным ценностям. Таким образом, Конрад отсылал не к жертвенному алтарю, а к полной парадигме свободы как ценности — не только той свободы, которую обозначают граничные столбы, но и независимость мышления и действия.

Перевод Ирины Адельгейм