Новая Польша 7-8/2018

Разбойничьи книги и города (Ч. 5)

Из архива 2 программы Польского радио

Мое первое путешествие в Соединенные Штаты стало опытом, который оказал на меня сильное влияние, сформировал меня. Это был период, когда после того, как я подписал «Письмо 59»*, мне долго отказывали в выдаче загранпаспорта, но после нескольких попыток документ я все же получил. Я запомнил — это случилось в декабре 1977 года.

Тогда же я был удостоен «Award in Writing», литературной премии университетского фонда «Ingram Merill». Сначала я думал, что эта премия, точнее стипендия — дело рук моих друзей. Потом оказалось, что ее основал очень богатый американский поэт — прекрасный, один из величайших в ХХ веке — Джеймс Меррилл. Эта премия позволила мне пробыть в Штатах девять месяцев. Я провел их в Принстоне, в Нью-Хейвене, в Гарварде, в Остине (Техас), то есть в университетских городах, жил также в Нью-Йорке, городе, где интеллект и культура, с одной стороны, и насилие, жестокость общественной жизни — с другой, сплетаются друг с другом совершенно поразительным образом.

1978 год для США — это социальные конфликты, но также и всплеск свободы общественных нравов и художественной свободы. Появлялись очень интересные новые публикации, новые театральные спектакли. В какой-то момент мы с моим другом — Марцином Крулем — отправились в путешествие по Соединенным Штатам, в лучших американских традициях, то есть на огромном старом автомобиле, купленном Марцином в Остине. Мы двинулись на запад и проезжали по пути неописуемые чудеса природы, созерцали пейзажи, перед которыми язык европейца бессилен. Эта поездка оказалась для меня не просто эстетическим переживанием, но и уроком языка, потому что передо мной предстал не только новый мир в смысле общественных явлений, но и новая природа — то есть новая культура и собственно природа. Мы ехали через Большой каньон, через Долину Смерти, добрались аж до Сан-Франциско. Сан-Франциско был тогда мировой столицей эротической свободы, одной из всемирных столиц живописи, изобразительных искусств. Для поляков Сан-Франциско — место, где жил величайший польский поэт ХХ века — Чеслав Милош. Мы с ним встретились.

Эти контрасты меня поражали, и — в качестве способа освоения Америки — я написал книгу «В Центральном парке». Эта книга открывается описанием «Риголетто», бесплатного спектакля под открытым небом, который Метрополитен-опера, лучший оперный театр в мире, поставила для десятков тысяч американцев, собирающихся в Центральном парке. Во время этого представления перед моими глазами проплывали разные духи, добрые или злые, но неизменно подлинные, то есть связанные с моей реальностью. Этими духами были те, кто стал моим проводником в Америке и в новом свете: Владимир Набоков, который учил меня, что такое литература, Дэвид Хокни — прекрасный английский, а тогда уже американский художник, который учил меня, что такое живопись, Александр Солженицын, который учил меня, что такое политика, Алексис де Токвиль, который учил меня, что такое общественная жизнь, и два польских писателя, чьи книги, в Польше тогда запрещенные, я читал в Америке — Витольд Гомбрович и Чеслав Милош.

Специфической чертой польской литературы, ее сокровищем, но, вне всяких сомнений, также и ее проблемой, является то, что произведения особого рода, какие существуют в каждой литературе — фундаментальные, «ставящие голос» этой литературы, обозначающие наиболее мощное ее течение — так вот, эти произведения в польской литературе на протяжении последних двухсот лет создавались за границами страны. Так сложилось в польской истории, польской социологии, так сложилось в польской культуре, что те произведения, которые учат нас, как говорить — то есть «Дзяды» и «Пан Тадеуш» Мицкевича, политические тексты Мауриция Мохнацкого, творчество Юлиуша Словацкого, Зигмунта Красинского, те тексты, в которых воплотилась общественно-историческая проблематика — так вот, все они были созданы за границей.

Эта ситуация повторилась в ХХ веке, точнее в начале второй половины этого столетия. На сей раз меньшинство из меньшинства, меньшинство эмиграции взбунтовалось уже не только против чужого господства в Польше, но также против определенного течения польской традиции. И эти люди — разбросанные по миру, но связанные журналом, их публиковавшим, то есть парижской «Культурой», и личностью Ежи Гедройца, главного редактора этого журнала — личностью безусловно непростой, но исключительной — стремились дать свидетельство: что такое свободный человек в ХХ веке. Созданные тогда произведения принадлежат к этому мощному течению польской литературы, которое и сегодня оказывает на нас огромное влияние и сохранит свое значение на многие десятилетия.

В поэзии это явление воплотилось в творчестве Чеслава Милоша, но в поэзии мы всегда были богачами, разнообразие моделей потрясающее. Если говорить о прозе, ситуация в Польше всегда была иной, в прозе мы всегда были бедняками; польская проза отличается плохо поставленным голосом. С моей точки зрения — но думаю, ее разделяет все большее число читателей, — за всю историю польской прозы существует лишь одно произведение, которое в самом деле показывает, как современному свободному поляку следует говорить о себе и о других — это «Дневник» Витольда Гомбровича, вот почему этот текст будет жить, пока жива польская литература.

Эти заявления звучат высокопарно, но думаю, что они необходимы, чтобы определить положение, в котором мы оказались. Часто спрашивают: по-прежнему ли так важна для нас эмигрантская литература, продолжает ли она на нас воздействовать? С точки зрения социологии, 1989 год безусловно означал некий конец, но в более глубоком смысле, поскольку это произведения, которые «ставят» голос польской литературы на годы, десятилетия и даже дольше, я не сомневаюсь, что и в ХХI веке мы будем ощущать свет, излучение этих произведений, этих текстов, и именно об этом я писал в своей книге под украденным у Мицкевича названием «Разбойничьи книги».

Две другие мои книги могли бы быть названы «Тайные мастера». В них я пытаюсь рассказать о тех, кто был для меня особенно важен, о мыслителях, художниках, писателях, которые свидетельствовали о себе и о мире, и свидетельство это, в моем понимании, актуально и для сегодняшнего, и для завтрашнего читателя. Чаще всего это были люди, не вполне понятые своей эпохой или не распознанные вовремя как «тайные мастера». Быть может, в этом и заключается одна из тайн их мастерства.

Это люди — художники, писатели, мыслители — очень разные. Например, писатель, не поддающийся какой бы то ни было классификации, трудно даже сказать, русский он или американский, европейский или трансконтинентальный. Писатель по имени Владимир Набоков. Автор «Лолиты», но для меня это прежде всего автор последних русских романов, быть может, в особенности «Дара», а также автор удивительных воспоминаний, которые рассказывают о том забытом и знакомом крае свободной русской культуры, культуры либеральной, не националистической, которая после революции была вытеснена, предана забвению не только в Советской России (что объяснимо), но зачастую и в эмиграции.

Таким «тайным мастером» является и Юзеф Чапский, человек огромного темперамента, очень легко принимаемый людьми — подобно тому, как и он сам легко принимал других. Несмотря на это, с моей точки зрения, он остался недооценен — и как художник, и как безусловно величайший в Польше автор текстов об искусстве, и как необычайно важный — и в польской литературе это явление исключительное — писатель-метафизик (я имею в виду «Вырванные страницы», фрагменты дневника).

Таким «тайным мастером» для меня (и должен сказать, что в каком-то смысле все мое творчество в какой-то степени — результат увлечения этой фигурой) является Константы Еленьский, великолепный польский эссеист, но прежде всего человек огромной культуры. Мало какой культуре в ХХ веке повезло иметь такого проводника. Сама эта формула экзистенциальной, социальной ситуации говорит о том, что Константы Еленьского нельзя отнести к одной лишь польской культуре. Он был многоязычен — писал и переводил на французский язык, чувствовал себя как дома также в области английской, итальянской, немецкой культуры, но наиболее важна была для него область культуры польской; польский язык, на котором он писал, — сегодня большая редкость, это язык культурного дворянства, социального слоя, который исчез, и вслед за которым частично исчез и его язык, но остались свидетельства. Этим или подобным языком пользовались Витольд Гомбрович, Чеслав Милош, Юзеф Чапский, Ежи Стемповский Казимира Иллакович, Ярослав Ивашкевич, Ксаверий Прушиньский, все это фигуры разные, но было у них и нечто общее — открытость по отношению к другим культурам, поразительный языковой слух, погруженность в мощное течение польского языка и одновременно присутствие в мощном течении европейской культуры.

Записала в 1998 г. Лидия Новицкая, расшифровка Богумилы Пшондки.

Перевод Ирины Адельгейм