Новая Польша 9/2017

Выписки из культурной периодики

Все чаще входит в обиход — в особенности на страницах прессы, которую именуют «правой», — понятие «нелиберальная демократия». Первым, пожалуй, им воспользовался венгерский политик Виктор Орбан в полемике с политиками Европейского союза, исповедующими идею либерального правового государства. Вообще в Польше либерализм атакуют с двух, казалось бы, враждебных друг другу сторон: правых представляет прежде всего партия «Право и справедливость», левых — не вошедшая в парламент партия «Разем» («Вместе»).

Любопытная экспликация к ведущейся на эту тему дискуссии — фельетон Петра Сквецинского на страницах еженедельника «В сети» (№ 31/2017), озаглавленный «Живем на архипелагах» и открывающийся тезисом: «Польские правые и правые западные, в сущности, не имеют друг с другом ничего общего». Автор пишет: «В самом деле, какой базовый рефлекс, какая парадигма, какая эмоция вызвали то, что в начале 90-х годов возникли польские правые? (…) Конечно, причин было много (…) Но главная, основная — несогласие с несправедливостью, желание восстановить справедливость и наказать виновных. Потому что польские правые партии возникли, прежде всего, в результате общественного движения, целью которого было завершение революции «Солидарности», изменение статуса людей, занимавших при прежней системе высокое положение (считавшееся результатом национального предательства), и наказание виновных в противодействии освободительным порывам поляков. Считалось, что выполнение этих требований положит конец вопиющей несправедливости». И это принципиальным образом должно отличать польских правых от западных: «Ибо западные правые с этой точки зрения — не только сейчас, но и всегда прежде — диаметрально отличаются от польских. Восстановление справедливости не является и никогда не было сколько-нибудь существенным фактором сплочения правых. Напротив — к такого рода эмоциям они всегда относились с недоверием, поскольку ассоциируют это с революционностью». О революции же господа Орбан и Качинский в свое время высказывались как о виде совместного политического действия. В то время революция, как известно, правым принципиально чужда.

Но так ли это на самом деле? Сквецинский по образованию историк, так что должен бы знать, что после 1918 года в Германии значительным влиянием пользовалось движение, получившее наименование «консервативная революция», которое левым никак не назовешь. Одним из основателей этого движения был хорошо известный юрист и политолог Карл Шмидт, одна из главных фигур в формировании правовой системы Третьего рейха, которого, заметим, часто вспоминают в современной польской «правой» прессе. В числе ведущих идеологов «консервативной революции» следует также вспомнить Эдгара Юлиуса Юнга, критиковавшего Веймарскую республику в знаменитой книжке «Господство неполноценных. Его распад и замена Новой Империей». Как видим, революционные замыслы не так уж и чужды западным правым, — просто шок, вызванный столкновением с нацизмом, пока довольно успешно излечил их от революционности.

По мнению Сквецинского, в основе действий западного правого движения, в отличие от нынешнего польского, лежат совершенно иные принципы — прежде всего это стремление укрепить позиции существующих элит, что влечет за собою «отход от культурного консерватизма, христианства и даже отказ от защиты идентичности западных народов». «Достижению этой цели служит, например, институциональная непрерывность. А также размывание государственной власти, ее передача в руки неизбираемых групп, исполняющих регулирующие функции. (…) И как же представители такой формации должны реагировать на соприкосновение с людьми внешне того же самого идейного лагеря, но, в отличие от них, обуянными жаром борьбы с беззаконием, стремлением выжечь каленым железом несправедливость и «восстановить моральную гармонию, разрушенную коммунистами и их преемниками?» (…) Польские и западные правые могли бы декламировать друг другу строки из стихотворения Збигнева Херберта «Плач Фортинбраса»: „Нам не сказать ни «привет», ни «прощай». Мы живем на архипелагах”».

Обращает внимание яркий язык этого фельетона: «обуянные жаром борьбы», «выжечь каленым железом»… Звучит знакомо, да? Однако наиболее существенным мне кажется в данном фельетоне иное. Ведь Сквецинский — в политическом измерении — обращается к постоянно муссируемой в последние годы теме польской идентичности. На этот вопрос пробует ответить и Иоанна Цесля в статье «Всё не так плохо», помещенной на страницах «Политики» (№ 31/2017). Автор подводит итоги исследования, называвшегося «Сами о себе»: «Мы ставили также более общие вопросы: насколько польское общество отличается от народов Западной Европы? Более чем каждый третий опрошенный (35%) полагает, что мы действительно отличаемся от западноевропейцев, и что это разницу следует сохранить. 30% считают, что различий сейчас становится все меньше, и они должны исчезать. Меньшая часть опрошенных, однако, все же значительная (27%), разделяет убеждение, что отличий много, но считает, что именно Польша должна дать Западу пример, в какую сторону развиваться. Более половины опрошенных (52%) констатировали, что поляки не лучше и не хуже других народов. По мнению каждого третьего, поляки отличаются в лучшую сторону, а 10% считают, что в худшую. Довольно осмотрительно респонденты отвечали также на вопросы об истории. 40% считают, что в прошлом поляков незаслуженно притесняли, но им самим тоже есть себя в чем упрекнуть. 29% полагают, что поляки прежде должны признать собственную вину, а лишь потом требовать удовлетворения со стороны других. Под мнением, что поляки как нация подвергались в прошлом притеснениям, тогда как их самих упрекнуть не в чем, подписалось меньшинство — одна четвертая часть опрошенных; это, видимо, и есть база поддержки правящей партии. (…) Однако возвеличивающий и мифологизированный образ Польши и поляков, предлагаемый правящим лагерем, не пользуется такой большой популярностью в обществе, как можно бы ожидать. Результаты исследований, особо наводящие на размышления, касаются сравнения поляков с другими народами, в том числе в контексте исторических травм. Преобладали мнения сдержанные, попытки примирить разные взгляды». И наконец, Иоанна Цесля пишет в заключение, что «стабильно позитивная самооценка — необходимое условие развития, эффективного сотрудничества и хороших отношений с другими. Это касается как личности, так и сообщества. Если только 27–34% поляков считают себя лучше других народов, это значит, что две трети все еще сохраняют здоровый критицизм, чувство меры и реализм».

В этом контексте заслуживает внимания также статья Яна Кубика «Конституция вышла на улицу», опубликованная в «Тыгоднике повшехном» (№ 33/2017). Автор комментирует общественный протест против изменений законодательства в Польше в июле текущего года: «Июльские протестные акции разворачивались на политической сцене, где доминируют партии с выраженными авторитарно-популистскими амбициями, и в общественном пространстве, где часто от лица всего общества выступают люди, пропагандирующие национальные и религиозные символы, используемые так, чтобы подчеркнуть закрытость Польши перед миром, Европой и демократическим сообществом. (…) Понятие народа конструируется в этом густом символистском замесе как некое герметичное, замкнутое на себе, обособленное от Европы сообщество, принадлежность к которому определяется степенью привязанности к католической вере. Общество, агрессивно отвергающее разнообразных «других», в особенности «красных» (…) и беженцев (…), а в последнее время также Джорджа Сороса (…). И вот на эту сцену недавно вышли те, кто исповедуют и пропагандируют совершенно иное видение мира и Польши. Это группы, которым близка идея самоорганизации в рамках автономного гражданского общества (не столь слабого в Польше, как иногда полагают), для которых базовыми ценностями являются верховенство права, либерализм (бытовой, но не обязательно экономический), укорененность в европейском сообществе и открытость миру. Проблема в том, что, в отличие от национализма — идеологии, располагающей богатым символическим и мифологическим антуражем, — либеральное гражданское общество и верховенство права не только не являются «темой», которую можно преобразовать в способные будить эмоции мифы, но и не могут обратиться к какой-либо символической традиции. (…) Бетховенская «Ода к радости», которую недавно распевали на польских улицах, или флаг Евросоюза — это, собственно, весь доступный репертуар. Но вот появился на улицах необычный плакат, точно, экономно и красиво передающий суть гражданского протеста (…). На плакате по-польски написано только одно слово «конституция» — KONSTYTUCJA. Большинство букв черные, но Лукаш Райский выделил красным и белым две пары букв TY и JA («ты» и «я»). Неожиданно конституция приблизилась к людям, вышла на улицы в простой, но привлекательной графической форме. Перестала быть абстрактным документом (…), а превратилась в текст огромного значения для тебя и меня, поскольку у нее есть что сказать о нас как личностях, обладающих правами по нашему собственному решению! Это также текст о нас в целом, о нашем обществе, о том, как его строить. Мы объяты конституцией, в ее лоне наша общность приобретает форму, ведь сущностное измерение нашего совместного бытия должно быть обосновано в законе, покоящемся на якоре конституции. В плакате есть еще одно важнейшее послание. Мы вместе, вместе как поляки (TY и JA — это белое и красное), но требуем, чтобы власть не забывала о еще одном, существенном элементе общей польскости. Наше совместное национальное бытие должно реализовываться в конституционно определенных рамках, которыми обозначаются права и обязанности каждого из нас. Этих двух измерений общественного существования — национального и конституционно-правового — нельзя отделить друг от друга (…). Толпы, несущие национальные флаги, символы Европейского союза, поющие национальный гимн и оснащенные эмблемой их конституции, начали завоевывать публичное пространство для такой формы национальной идентичности, в которой не подвергается сомнению верховенство закона, и которая неразрывно с законностью связана. В Европе подобная форма существования национальной общности казалась уже укорененной нормой, хотя стала подвергаться нападкам со стороны популистов разных мастей».

Более того — в Европе говорится (особенно в послевоенной Германии говорилось), о «конституционной идентичности» (Verfassungsidäntitet): именно конституция ставит общество превыше большинства символов и мифов. Имеет смысл подчеркнуть, что такой тип общественного единства не вмещается в картину, предлагаемую проектом «нелиберальной демократии», один из вариантов которой, известный под названием «социалистическая демократия», уже был весьма болезненно опробован. И следовало бы также напомнить еще одну языковую игру подобного рода. Не кто иной, как генерал Пиночет, вещал изумленному миру о построении у себя «тоталитарной демократии». Один не лишенный воображения острослов назвал это попыткой соорудить подводной парусник.