Новая Польша 6/2017

Выписки из культурной периодики

Я настойчиво ищу в культурной прессе — в ежемесячных и ежеквартальных журналах — какие-либо материалы, касающиеся художественных проблем, однако такого рода тематика не относится сегодня к самой востребованной, и подобных материалов почти нет, а издания превратились или в антологию текстов, или монографические выпуски, посвященные одному автору или проблеме, как это имеет место в последнем номере щецинского ежеквартальника «элеВатор», ведущей темой которого стало творчество Велимира Хлебникова, чему посвящена обширная подборка текстов. А в еженедельниках, которые приятно называть формирующими общественное мнение, доминирует политика и общественные вопросы, что всегда, разумеется, актуально, но не может заменить пищи духовной.

Так что я с интересом обратился к статье Яцека Ковальского «Сарматию прекрасную помоги вернуть нам, Боже»*, опубликованной в еженедельнике «В сети» (№ 20/2017). Автор пишет: «Более десяти лет назад известный ученый и педагог проф. Томаш Хахульский сетовал, что «выпускники новых гимназий и лицеев» по-прежнему не будут в состоянии «оценить, в чем состоит своеобразие и необычность двух завершающих великих культурных формаций первой свободной Речи Посполитой», то есть барокко и просвещения. Сегодня все обстоит еще хуже. В нашумевшей статье «Сарматизм и постколониализм» Эва Томпсон утверждала: вырвать мышление поляков из замкнутого круга «постколониальных» ресентиментов, в который нас ввергает наследие разделов, и обрести уверенность в себе, утраченную польской культурой после колонизации страны захватчиками, поможет обращение к сарматской литературе. (…) Речь идет о новых акцентах, новой общей картине сарматского Парнаса, в которой рассеется прежний мрак забвения. Давайте расколдуем легкомысленную стигматизацию сарматской культуры схематичным и искусственно понимаемым «сарматизмом». Чтобы скорректировать эту картину, мы должны донести до сознания учеников, что существует целостность, некогда называемая Сарматией, то есть Речь Посполитая, в которой разделение на «европейское течение» и «сарматское течение» было, несомненно, более слабым, чем чувство литературного и гражданского единства, из которого поклонники французской или итальянской литературы не только не были исключены, но составляли его элиту». Среди произведений эпохи барокко, которые Ковальский хотел бы сделать фундаментом знаний о сарматской культуре, находится «Польская псалмодия» Веспасиана Коховского: «Сравнительно легкая для восприятия и красивая, прозрачная поэтическая проза рисует картину республиканского государства, гражданского общества и личности, и такая картина дается с точки зрения «веры и свободы», то есть обычного, среднего шляхтича. Оригинально, на европейском фоне показывает специфику Сарматии — столь европейской и одновременно столь отличной от Европы. В этой Сарматии удивляет актуальный по сей день, необычайный союз республики и алтаря вместо союза трона и алтаря, с которым боролось и борется светское республиканство».

Статью Ковальского можно расценить как один из многих голосов, поднимающих два вопроса, захвативших умы польских правых, — вопрос шляхетского республиканства как определенного культурного образца и проблему создания польской цивилизационной самобытности как не только своего рода отличия, но как вклада в европейскую идентичность. В более широком плане, в сфере социальной педагогики, целью является реализация лозунга, сопутствующего нынешним властным элитам, «поднять Польшу с колен». Но такой девиз не может относиться лишь к политической сфере и месту Польши на международной арене — речь идет также об определенных переменах в общественной ментальности: не случайно уже ряд лет в этих кругах ведется дискуссия, касающаяся польской традиции и идентичности, в которой «сарматский» сюжет играет довольно важную роль. Следует, однако, отметить, что как лозунгом республиканства здесь злоупотребляют, так и понятие гражданственности сужается. Польша до периода разделов была республикой одного лишь слоя — шляхты, охватывающего в лучшем случае 15% общества. А что касается культурной элиты Европы, то, конечно, среди выдающихся творцов, полноправных poeta laureatus, можно назвать хотя бы Клеменса Яницкого, но как автора, писавшего на латыни. Наиболее же значительные из тех, кто писал на родном языке, в Европе не были известны, а по отношению к сородичам высказывались безжалостно критично, как, например, Кшиштоф Опалинский: «На продажности Польша стои́т, кто-то верно сказал, / а другой ответил, что от продажности погибнет, / Господь Бог нас держит за шутов; и то недалеко от истины, / что меж людьми поляк — Божья игрушка». Первые слова, приведенные здесь, написал ранее другой поэт того времени, Вацлав Потоцкий. Как видим, этому «сарматскому» примеру вряд ли в полной мере надо наследовать, — лучше, пожалуй, задуматься над тем, не применим ли он ко дню нынешнему. И пожалуй, следует читать поэтов более внимательно, чем это делает Ковальский, который, кажется, забывает, что от сарматской «золотой свободы» путь пролегал к разделам Польши. 

А на страницах журнала «Одра» (№ 5/2017) Петр Гайдзинский задается вопросом «Куда ведет нас начальник?»: «Ярослава Качинского сегодня считают властителем почти абсолютным, самым сильным лидером в истории Третьей Речи Посполитой. Но хотя его положение кажется неколебимым, на горизонте появляются мели, которые его позицию ослабляют. И этот процесс будет прогрессировать. То, что председателя «Права и справедливости» называют «начальником», верно отражает его нынешнее политическое положение, однако это также пропагандистский прием, аллюзия на звание, которое носил во времена Второй Речи Посполитой маршал Юзеф Пилсудский. (…) Сторонники Качинского любят подчеркивать, что его авторитет проистекает из выдающихся способностей всегда безошибочно анализировать положение вещей и его верных политических оценок. Я дал себе труд перечитать многие архивные интервью председателя «ПИС» и, увы, не сумел найти так уж много суждений, высказанных в прошлом, которые позже нашли свое подтверждение. Две характерные цитаты, причем по фундаментальным вопросам. В 1999 году я спросил Ярослава Качинского о его оценке Лешека Бальцеровича, которого в течение многих лет «Право и справедливость» обвиняет в преступной экономической политике. «С сегодняшней перспективы представляется, что все эти действия были совершенно очевидными, и совершенно очевидным было направление реформ в Польше. Но десять лет назад, на переломе 80-х и 90-х годов, очень многие яркие политики, сегодня фигуры первого плана в политической жизни, апологеты свободного рынка, это направление не поддерживали. Я очень уважаю Бальцеровича за то, что он решительно сделал хирургический надрез. Это была болезненная, но абсолютно необходимая операция», — вот как говорил Качинский. А тремя годами позже он в интервью «Газете выборчей» представил почти апокалипсическое видение вхождения Польши в Европейский союз: «Мы будем доплачивать за наше членство, наше вхождение в Евросоюз сильно ударит по сельскому хозяйству, особенно по товарному, по традиционным отраслям сельского производства. В лучшем случае в финансовом отношении мы не получим ничего, зато примем ограничения, которые нас ослабят, — например, снижение квот в продукции сельского хозяйства». Справедливости ради уточню, что в этом интервью Ярослав Качинский не выступал против вхождения Польши в Евросоюз, он предлагал повременить до более благоприятного момента.

Гайдзинский обращает также внимание на эмоциональное отношение Качинского к общественным вопросам: «Эмоции, как правило, исключают прагматичный подход к политике. Здравый подход тем более исключает, хотя бы некоторые, навязчивые идеи. А политическая навязчивая идея Качинского — это заговоры. Вот некоторые примеры: «сговор», «лжеэлиты», «враги Четвертой Речи Посполитой», «коммунисты и бандиты», армейские информационные службы, наконец, заговор Туска и Путина с целью убийства Леха Качинского.  Мне кажется, что поначалу, еще в 90-х годах, Ярослав Качинский пользовался такой риторикой с холодным расчетом как политическим инструментом, позволяющим получить поддержку для едва проталкивающегося на запруженную политическую сцену «Соглашения Центр». Время было для этого идеальное: утверждение, что коммунизм пал в Польше при элегантном круглом столе во дворце на Краковском Предместье, не для всех было убедительным. Мощная, жестокая система, которая рушилась под тягостью собственной дряхлости и драматической неэффективности, утрачивала тогда весь сопровождавший ее все время драматизм. (…) Поэтому легче всего было поверить в сговор коммунистических элит с элитами оппозиции, в точно сконструированный и с железной последовательностью реализованный план уже не красного, но розового порабощения. Я думаю, что сам Ярослав Качинский в это не верил (его брат принимал активное участие в переговорах Круглого Стола). Но со временем поверил. (…) А сейчас председатель «ПИС» неустанно отыскивает новые заговоры, с ничтожным, правда, результатом. (…) Слабость лидерства Ярослава Качинского обусловлена также его незнанием экономики. В сегодняшнем, очень «экономизированном» мире это серьезный недостаток. (…) Еще одна слабая сторона Ярослава Качинского — постоянное стремление к конфликтам. Он управляет таким образом своей партией, а сейчас и всей страной. Но поляков это угнетает и будет угнетать все больше. (…) По большому счету, никто этого не приемлет, в том числе члены собственного лагеря. Даже те, самые близкие, которые удобно устроились на государственных постах, хотят наконец вкушать плоды власти. При Качинском это невозможно. В том числе из-за его подозрительности. Если вождя терзают подозрения и одновременно от него зависит буквально всё, то имманентным свойством этой среды становятся интриги и бесконечная борьба между теми, которые уже вскарабкались на вершину, и теми, кто туда только еще стремится. Так ослабляется единство и эффективность лагеря власти».

И вот в заключение: «Ярослав Качинский сегодня — воплощение мечтаний его приверженцев о долгом сроке правления правых, о построении «нового общества» и державном положении Польши. Он пробудил большие надежды, которых — и это видно все отчетливее — не сможет оправдать. (…) Отношение к возлюбленному, который разрушил чувство, легко и быстро перерождается в ненависть». Что ж, я лично питаю надежду, что на пути строительства «нового общества» Качинский не обратится к «сарматскому» образцу, хотя можно допустить, что ведущаяся в небывалом темпе реформа системы образования не лишена подобной перспективы и тем самым не в состоянии донести до сознания, что понятие идентичности должно постоянно обновляться. Да и прошлое может видеться по-разному, поскольку, в противоположность «сарматской» модели, приписываемой Ковальским Первой Речи Посполитой, профессор Ежи Бартминский в интервью «Тыгоднику повшехному» (№ 20/2017), опубликованном под заголовком «Отчизна на языке», подчеркивает: «В период Первой Речи Посполитой мы выработали понятие политической нации, надконфессиональной и надэтнической, и это должен быть наш вклад в европейское единство (…). Иоанн Павел II в своей книге «Память и идентичность» говорил даже о европейской родине, о европейском патриотизме». Следует признать, что мы вряд ли обнаружим здесь призыв к молитве о возврате «прекрасной Сарматии».