Новая Польша 7-8/2018

Александр Львович Блок (1852-1909)

Портрет несостоявшегося человека и ученого

Александр Львович Блок

Личностью Александра Львовича Блока до сих пор интересовались, в основном, литературоведы, занимающиеся жизнью и творчеством его сына — выдающегося русского поэта Александра Александровича Блока. Научная же деятельность Александра Львовича в незначительной степени привлекала внимание историков науки. И тут как раз нет ничего удивительного, потому что профессора, бóльшую часть жизни посвятившего Императорскому Варшавскому университету, трудно было назвать великим ученым, хотя среди современных российских историков науки есть те, кто называют Блока «известным», правда, не «выдающимся». Тем не менее, можно с уверенностью говорить о том, что он не оказал существенного влияния на развитие научной дисциплины, которой занимался, а именно европейского и российского государственного права, однако необходимо заметить, что его интересы и стремления простирались далеко за пределы его области науки.
Тем не менее, по мнению автора, он заслуживает серьезнейших размышлений со стороны историков науки, особенно — исследователей истории российского Варшавского университета, по крайней мере, по двум причинам. Первая, скажем так, психологического свойства. Потому что Блок относился к той, наверное, немногочисленной группе ученых, которым в силу различных обстоятельств — как внутренних, характерологических, так и внешних, связанных со сложными и драматичными ситуациями в личной жизни и обусловленных окружением, — не удалось в научной сфере реализовать почти ничего из того, что они намеревались, о чем мечтали и что занимало их умы на протяжении большей части профессиональной жизни. Он являл собой типичный пример исследователя, охваченного своеобразной idée fixe, которую не был в состоянии воплотить, потому что задался целью создать труд, непосильный, наверное, ни для одного человека. Препятствие чинила не только обширность проблемы, но также стремление достичь вершины логического и стилистического совершенства в области научного письма. Наиболее точно творческие мучения Блока охарактеризовал его сын, Александр Александрович Блок, сам, будучи художником, не понаслышке знакомый с проблемой борьбы с неподатливой материей языка. В своей «Автобиографии» поэт писал об отце: «Специальная ученость далеко не исчерпывает его деятельности, равно как и его стремлений, может быть менее научных, чем художественных. Судьба его исполнена сложных противоречий, довольно необычна и мрачна. За всю жизнь свою он напечатал лишь две небольшие книги (не считая литографированных лекций) и последние двадцать лет трудился над сочинением, посвященным классификации наук. Выдающийся музыкант, знаток изящной литературы и тонкий стилист, — отец мой считал себя учеником Флобера. Последнее и было главной причиной того, что он написал так мало и не завершил главного труда жизни: свои непрестанно развивавшиеся идеи он не сумел вместить в те сжатые формы, которых искал; в этом искании сжатых форм было что-то судорожное и страшное, как во всем душевном и физическом облике его»1.
Таким образом, Блок представляет casus несостоявшегося ученого, который, маниакально добиваясь как совершенства содержания, так и безупречности формы высказывания, довел себя до состояния творческой беспомощности, посвятив две трети профессиональной жизни, то есть более двадцати лет, попытке реализовать идею, представлявшую собой утопический идеал и потому неосуществимую. Тут он может служить примером трагической судьбы ученого, потерявшего ощущение реальности и зарывшего в землю свои таланты, которыми, несомненно, обладал — что я и попробую показать. Личное поражение отца тяготило духовную жизнь сына-поэта, усматривавшего в его судьбе предзнаменование угасания собственного таланта и неминуемого краха. Противостоянию отцовскому наследию А.А. Блок посвятил свою поэму «Возмездие», на рукописи которой начертал под заглавием два слова: «Отец. Польша». Он работал над поэмой с 1910 года до самой смерти в 1921 г. и, что примечательно, несмотря на столь долгий срок, так и не смог ее закончить.
Другая причина, по которой стоит внимательнее присмотреться к личности А.Л. Блока, заключается в том, что сама попытка оценить его как человека, как профессора университета и особенно как ученого дает наглядное представление о тех трудных, а порой и неразрешимых проблемах, какие стоят перед историком, занимающимся российским периодом в истории Варшавского университета. Их источник — или весьма серьезные подчас разногласия в отношении большинства российских профессоров и уровня их знаний, или исключительно негативная их оценка, категоричность которой вызывает или по крайней мере должна вызывать недоверие историка. Во многих случаях эти оценки продиктованы, прежде всего, политическими условиями и сопутствующими им сильными эмоциями, а высказаны не только очевидцами, но и современными исследователями, как польскими, так и российскими. Такая ситуация с источниками требует от историка — не побоюсь этого слова — скрупулезного расследования, с помощью которого, анализируя и отсеивая высказывания, сделанные либо из личной симпатии, либо по причине предвзятого отношения, историк получит возможность составить более-менее объективную или по крайней мере не столь категоричную и несхематичную оценку интересующей его личности. Блок, безусловно, герой противоречивый, неоднозначный, но, несомненно, более сложный, чем принято о нем судить по тем нескольким наиболее известным университетским воспоминаниям.
Начало жизненного пути А.Л. Блока, казалось, сулило ему в будущем блестящую карьеру. Он родился 20 октября 1852 г. во Пскове. Его отец — Лев Александрович Блок из немецкой семьи, выходцев из Мекленбурга, до перехода в православие — Константин фон Блок. Лев Александрович окончил элитарное петербургское Училище правоведения, где его однокашниками, среди прочих, были: будущий серый кардинал российской политики в период правления Александра III и в первые годы царствования Николая II, в 1880-1905 обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев и Иван Сергеевич Аксаков, публицист, поэт, один из выдающихся представителей лагеря славянофилов. Отец А.Л. Блока дослужился до высоких чинов, занимал должность вице-директора Таможенного департамента в Петербурге, а служебной карьере сопутствовало материальное благополучие, так как он стал владельцем двух домов в Петербурге, дачи вблизи Петергофа и нескольких поместий в трех уездах22. Казалось, что богатый дом семьи и близкие знакомства отца с высокопоставленными членами петербургской элиты откроют все двери его детям — Александру и его братьям — Петру и Ивану, а также сестре Ольге.
Семейная легенда, приведенная поэтом Блоком в «Автобиографии», гласила, что Блоки вступили на русскую службу благодаря Людвигу, который, как предполагалось, был личным врачом царя Алексея Михайловича. Однако исследования, проведенные в мекленбургском архиве одним из крупнейших знатоков жизни и творчества российского символиста, Владимиром Николаевичем Орловым, доказали, что Людвиг был обыкновенным фельдшером и никаких связей с царем Алексеем не имел. Только его сын, Иоганн Фридрих получил медицинское образование и в 21 год поступил в русскую службу, именуясь уже, может быть самовольно «фон Блоком». За заслуги, спустя десять с небольшим лет, в 1796 г., возведен указом императора Павла I в российское дворянство и пожалован имением «в шестьсот душ»3. О семье Блоков, предках поэта В.Н. Орлов отзывался критически, отмечая, что у них полностью отсутствовали культурные запросы и желание общественного служения, характеризовал их как людей мало культурных, чванных, благонамеренно-аккуратных, крепко вросших в петербургскую бюрократию4. Однако отдавал должное Александру Львовичу, признавая, что тот первым переступил семейную чиновничью традицию, избрав научную карьеру. Не лучшего мнения о своей семье со стороны отца был и сам поэт, писавший: «Из семьи Блоков я выродился. Нежен. Романтик. Но такой же кривляка»5. Однажды он сказал: «Мне было бы страшно, если бы у меня были дети… Пускай уж мной кончается хоть одна из блоковских линий — хорошего в них мало»6.
Мать Александра Львовича — Ариадна Александровна Черкасова, дочь новгородского губернатора. О семье Черкасовых рассказывали, что ее члены имели склонность к рафинированной жестокости; об отце же Блока сохранились свидетельства, что к концу жизни (умер в 1883 г.) он превратился в маниакального педанта и скрягу, неустанно пересчитывавшего деньги, а окончил свои дни в психиатрической клинике7. Таким образом, не исключено, что усугублявшиеся со временем психические проблемы Блока наряду с его собственными, личными трагедиями были несчастливым семейным наследием.
Окончив гимназию в Новгороде, Блок поступил на юридический факультет Петербургского университета. Несмотря на материальный достаток, ушел из дома и, по примеру других студентов, зарабатывал на жизнь репетиторством, одновременно отдавшись новой одержимости — музыке, достигая как пианист совершенства, обращающего на себя внимание. Он также пописывал стихи, а литературными примерами ему, помимо Флобера, служили Шекспир, Гете, Достоевский и Лермонтов. Умный и глубоко образованный, он владел по крайней мере шестью языками, а обширностью своих знаний вызывал всеобщее изумление. Характеризуя молодого Александра Львовича, В. Орлов отметил, что тот был «человек блестящий и жалкий, привлекательный и отталкивающий, наделенный редкими дарованиями и диким, жестоким характером», одним словом, полным противоречий8.
Александр Львович окончил университет в 1875 г. с кандидатской степенью за работу, согласно одним источникам, носившую название «О городовом положении»9, согласно другим — «О городском управлении в России»10, которую петербургский юридический факультет отметил золотой медалью. Научным руководителем Блока был выдающийся историк-правовед Александр Дмитриевич Градовский (1841–1889), один из главных создателей теории российского права, в общественно-политической сфере представляющий направление, близкое Борису Николаевичу Чичерину, которое тот называл консервативным или охранительным либерализмом, то есть стремящимся к проведению либеральных реформ исключительно легальным путем11. Варшавский ученик Блока Евгений Васильевич Спекторский вспоминал, что Александр Львович принадлежал к числу любимых студентов Градовского, который, заметив его незаурядные способности, предложил молодому выпускнику остаться в университете и готовиться к профессуре. Уже в начале 1876 г. Блок выдержал магистерский экзамен, одновременно работая над диссертацией магистра государственного права. Он устроил и личную жизнь, женившись на дочери ректора Петербургского университета, выдающегося ботаника Андрея Николаевича Бекетова, Александре, благодаря чему вошел в круги петербургской интеллектуальной элиты. Александра, как и ее мать Елизавета Григорьевна из дома Карелина, дочь знаменитого путешественника и исследователя Сибири, Алтая и Центральной Азии Григория Силыча, как и обе ее сестры Екатерина и Мария, была женщиной великолепно образованной, начитанной с широким кругом интересов в литературе и искусстве, знала несколько иностранных языков. Все женщины в семье Бекетовых занимались переводами, главным образом художественной литературы (хотя не только, так как Елизавета Григорьевна переводила также Чарльза Дарвина и Генри Томаса Бокля) с французского, английского, немецкого, испанского и польского (Мария переводила на русский произведения Генрика Сенкевича)12.
Потому казалось, что перед Блоком открывается дорога к прекрасной карьере — он молод, красив, с блестящим образованием, наделен художественными талантами. Перед свадьбой с Александрой Бекетовой он был частым гостем в петербургских салонах, где прослыл покорителем женских сердец. Рассказывают, что Федор Достоевский, встретив как-то Блока в салоне Анны Павловны Философовой, заметил, что он похож на Байрона. С тех пор его стали называть Демоном, историю эту увековечил сын Александра Львовича в «Возмездии», озаглавив первую часть «Демон», где писал:


И дамы были в восхищеньи:
«Он — Байрон, значит — демон...» — Что ж?
Он впрямь был с гордым лордом схож
Лица надменным выраженьем
И чем-то, что хочу назвать
Тяжелым пламенем печали.


Молодой ученый пользовался успехом в обществе как блистательный собеседник, искусный пианист и знаток художественной литературы. Научный руководитель оказывал ему поддержку, и реальными становились надежды на то, что со временем он займет или кафедру энциклопедии права после Петра Григорьевича Редкина (который действительно покинул ее в 1877 г.), или одну из трех кафедр, которые занимал Градовский: теории государственного права, европейского государственного права или российского государственного права. Рядом с ним была образованная умная женщина, которая помогала ему в работе, а поддержка тестя могла иметь решающее значение.
На планах, связанных с научной карьерой в столичном университете был поставлен крест уже в 1878 г., потому что в тот год Блок принял предложение занять пост доцента на кафедре государственного права в Императорском Варшавском университете. Причины этого — одна из неразрешенных загадок в биографии Блока; в то же время, данная проблема довольно обширна: в отношении наиболее выдающихся представителей российской науки историки, как правило, задаются вопросом, что заставляло их занимать должности в этом «гнезде русификации» и самом слабом из российских университетов, каким считается Варшавский университет. Адам Галис утверждает, что поводом для решения Блока послужила благоприятная политическая конъюнктура, результат энергичных хлопот попечителя Варшавского учебного округа Александра Львовича Апухтина, всеми способами привлекавшего российские педагогические силы в Царство Польское, а также материальные выгоды и привилегии, предусмотренные для россиян, занимавших должности в Привислинском крае13. Аргументы эти неубедительны. Во-первых, Апухтин занял должность попечителя только 16 июля 1879 г., то есть год спустя после приезда Блока в Варшаву. Во-вторых, материальные выгоды работы в Царстве Польском не были настолько заманчивыми, чтобы ради них отказываться от начинающейся карьеры в Петербурге. Галис, говоря о финансовых стимулах, ссылался на мнение Шимона Аскинази, отраженное в его работе «Варшавский университет», написанной в 1905 г. под воздействием революционных волнений. Сочинение это на долгие годы определило негативное отношение польских историков к университету, выпускником которого был nota bene Аскинази. Примечательно, что он, собственно, являлся студентом Блока и у него же написал кандидатскую работу «О политике энциклопедистов», очень высоко оцененную научным руководителем. Аскинази считал Варшавский университет лишь одним из вспомогательных инструментов общегосударственной кампании по унификации и обычной бюрократично-экзаменационной машиной, не играющей никакой положительной роли в науке14. Перечисляя материальные выгоды российских профессоров, он утверждал, что их жалованье, благодаря влиянию политических факторов, с самого начала «существенно завышалось» и превышало оклады преподавателей Варшавской главной школы почти в два раза15. В действительности так и было, но оклады, назначенные профессорам Императорского Варшавского университета — как полякам, так и россиянам, — соответствовали размерам жалованья, определенным Законом от 1863 г. для преподавателей российских университетов, следовательно, сравнение с Главной школой не имеет в данном случае никаких оснований. Зато, согласно положению о гражданской службе, российские чиновники, в том числе преподаватели и учителя, работающие на удаленных от сердца Империи территориях, к которым, помимо Царства Польского, причислялись западные губернии, Закавказье и почти вся азиатская часть России, начиная с Уральского округа, получали прибавку к жалованью в размере 15-50% от основной суммы в зависимости от места и продолжительности службы — например, самая высокая прибавка выплачивалась учителям церковных школ в западных губерниях16. Варшавские профессоры получали прибавку в размере 25% от основного жалованья, полагалась она дважды — после отработки первого и второго пятилетия. Тем самым, после десяти лет службы российский преподаватель получал 50% прибавки. После 1884 г., когда согласно новому Уставу Российских Университетов, в российских учебных заведениях, за исключением Варшавы и Дорпата, была введена гонорарная система, эта прибавка, особенно в случае юристов, читавших лекции на факультете с самым большим числом слушателей, не имела ничего общего с размером гонораров, выплачиваемых их коллегам в остальных университетах и достигавших порой сумм свыше десяти тысяч рублей в год. Блок после почти двадцати лет службы в статусе профессора зарабатывал две тысячи рублей плюс 50% прибавки, то есть в общей сложности три тысячи рублей. Он также имел право обучать детей за счет государства или получать прибавку на их образование, но не больше, чем на троих одновременно и в размере сперва до ста рублей, потом — до ста пятидесяти рублей в год на каждого ребенка. По данным за 1904 г., все российские преподаватели Варшавского университета получали на обучение детей во втором полугодии этого года сумму 3 168 рублей 54 копейки17. Такие финансовые реалии заставляют подвергнуть сомнению аргумент А. Галиса о том, что свой выбор в пользу Варшавы Блок сделал из материальных соображений.
Более убедительным, хотя и не до конца, представляется мнение Спекторского, считавшего, что приезд в Варшаву сразу давал Блоку полную независимость в научной деятельности18. В действительности, параграф 72 Устава Императорского Варшавского университета от 8 июня 1869 г. давал право лицам, имеющим степень магистра занимать должность профессора, тогда как общероссийский Устав от 1863 г. требовал для этого наличия докторской степени. Однако необходимо помнить, что, приехав в Царство Польское, Блок не был еще даже магистром, следовательно, мог претендовать исключительно на должность доцента, которую трудно считать предоставляющей полную независимость в науке, и которая не давала особенных материальных преимуществ ни в одном из российских университетов, включая Варшаву. Таким образом, можно предположить, что истинная причина его решения о приезде заключалась в чем-то другом. По лаконичным, не до конца ясным запискам Спекторского можно только догадываться, что такой причиной могло быть первое несчастье в жизни Блока, каким стала потеря надежды на кафедру в Петербурге19. Я упоминала, что он рассчитывал на получение кафедры после Петра Редкина. Тем временем он проиграл в соперничестве за должность в Петербургском университете другому ученику Градовского, младшему на год Николаю Михайловичу Коркунову, который в 1878 г. начал читать лекции по энциклопедии права после Петра Редкина. С точки зрения науки, как покажет будущее, выбор юридического факультета был правильным. Коркунов стал знаменитым ученым, одним из основателей петербургской школы философии права, а после смерти Градовского в 1889 г. занял его кафедру государственного права. Фундаментальный труд Коркунова «Русское государственное право» в двух томах (1892–1893) в течение нескольких лет переиздавался семь раз. К несчастью, Коркунов станет, вместе с Градовским, одним из рецензентов магистерской работы Блока20.
Итак, Блок уехал в Варшаву в августе 1878 г. и поселился с женой на улице Вейской. Его приезд предваряли горячие рекомендации, которые на имя ректора Николая Благовещенского прислал Градовский, писавший о своем ученике как об одаренном, блестяще образованном, добром и симпатичном молодом человеке, рекомендуя его к особой заботе и опеке ректора. Блок приступил к преподаванию и одновременно готовил магистерскую работу, которую завершил и опубликовал в 1880 г. В октябре того же года он выехал с женой в Петербург, где ему предстояла защита. Защита, которая происходила, скорее всего, в день его рождения, 20 октября, произвела самое благоприятное впечатление на представителей факультета и, судя по всему, этот день стал днем его триумфа21.
Магистерская работа Блока называлась: «Государственная власть в европейском обществе: Взгляд на политическую теорию Лоренца Штейна и на французские политические порядки» и ее оценка остается спорным моментом для исследователей. Знаменитый историк Николай Кареев, профессор Императорского Варшавского университета в 1879–1885 годах, писал о ней, что она не представляет собой ничего выдающегося с точки зрения науки22. Действительно, широкого резонанса в научном мире она не получила, о чем может свидетельствовать тот факт, что профессор Новороссийского университета в Одессе Н. Чижов в своем двухтомном труде о Штейне 1890 г., работе Блока посвятил едва пару предложений. Однако дело в том, что в современной науке книгу Блока оценивают не столько с научной, сколько с политической точки зрения. Поскольку на основании некоторых воспоминаний за ним закрепилось представление исключительно как о националисте и русификаторе, в его творчестве начали видеть только те элементы, которые подтверждали этот тезис. Например, Януш Волинский, автор статьи «О студенческих годах Шимона Аскинази» признал, что работа Блока, в которой, как он пишет, тот пытается критиковать политические теории Штейна, — бездарная, поверхностная, не раскрывающая сути проблемы и во многих случаях основанная на очевидном недоразумении23. Уже само описание содержания книги наводит на мысль о том, что автор не знаком с ее текстом, но при этом возникает вопрос, как соотнести его оценку с информацией, сообщенной Спекторским и подтвержденной Орловым, что работа Блока была задержана цензурой и только чудом ее, приговоренную к сожжению, удалось спасти24.
Герой диссертации Блока, Лоренц Штейн (1815–1890), немецкий гегельянец, правовед, экономист и социолог, профессор сперва Кильского университета, из которого был уволен за выступления в поддержку независимости Шлезвига, а затем — Венского университета, рассматривал историю как межклассовую борьбу, разворачивающуюся, прежде всего, на экономическом поле. В этой борьбе каждый класс стремится превратить государство в инструмент, служащий для удовлетворения его интересов. Единственное спасение от революционного взрыва — сильная монархическая власть, поддерживаемая бюрократией, которая, возвышаясь над обществом, расколотым классовой борьбой, будет в состоянии проводить политику социальных реформ, снижающую накал в обществе25. Образ этой сильной монархии несколько напоминает идеальное государство Платона, так как монарх, по мнению Штейна, должен быть личностью, не испытывающей никаких материальных и земных потребностей, ибо только такая личность может стать выше индивидуальных интересов противоборствующих классов. Чиновники в этой сильной монархии должны избираться из числа людей, которых заботит только общественное благо и которые способны свои интересы подчинить интересам общественным26.
Критикуя теорию Штейна, Блок подчеркивал ее идеализм и на примерах, взятых главным образом из французской, но также английской и германской действительности, указывал на недостаточность доказательств того, что монархия и бюрократия могут и способны подняться над социальными интересами и трудностями. Как раз наоборот, он доказывал, что монархия почти всегда поддерживает сильнейший класс, поскольку тот, что слабее, как показывает история, не в состоянии успешно бороться с господствующим классом во имя более широких общественных интересов. Поэтому Блок подчеркивал огромное значение для государства представительных органов, которые, хотя и не являются панацеей от социальных неравенства и несправедливости, но до определенной степени подчиняют власти социальным нуждам. Поэтому он заявлял о том, что степень зависимости правительства от представительных органов должна быть выше, чем он наблюдал в европейской действительности. Он утверждал, что хотя в выборных представительных органах все равно большинство принадлежит правящему классу, однако, когда туда войдут представители угнетенного меньшинства, они смогут хотя бы громко кричать и тем самым удерживать правящие классы от крайностей, которые в свою очередь влекут за собой крайности со стороны пролетариата27. Это, правда, не означает, что Блок был горячим сторонником конституционализма; в существующих реалиях он рассматривал его, скорее, как меньшее зло, чем абсолютная монархия. Он утверждал: социалистические стремления наименее опасны при существовании выборных органов28.
В этом контексте информация Спекторского о проблемах с цензурой становится вполне понятной, а Блок в своей работе предстает либералом и защитником парламентской демократии, абсолютно чуждой российской действительности. Критически настроенный суждениями Блока-отца, биограф поэта В. Орлов признавал, что его книга доставила молодому ученому в обществе репутацию радикала и богоборца29.
Итак, Блок покидал Петербург в ореоле славы, с дипломом магистра, но без жены. Семейный биограф Мария Бекетова писала, что, встретив сестру по приезде домой, вместо веселой, румяной и цветущей девушки она увидела изможденную, бледную женщину в поношенном платье. Муж, вероятно, держал ее впроголодь, поскольку был очень скуп, запирал на целые дни в доме, изводил ее приступами ревности и гнева из-за любой мелочи, столь бурными, что, стоило ему повысить голос, прислуга бежала из дома30. Семья Бекетовых, увидев состояние Александры, которая была на восьмом месяце беременности, уговорила ее оставить мужа. Это была вторая беременность молодой женщины — первый ребенок родился мертвым, а от варшавских профессоров дошел слух, что виноват в том был Александр, которому случалось поднимать руку на жену. В то же время сама Александра тем не менее признавала, что в их браке выпадали и хорошие минуты, посвященные совместному музицированию, чтению, и что она многим обязана мужу, оказавшему существенное влияние на ее духовное развитие и художественный вкус31. Блок, похоже, сильно любивший жену, уже из Варшавы предпринимал всевозможные попытки заставить ее вернуться, прибегнув даже ко лжи и выслав телеграмму якобы от имени ректора Варшавского университета, извещавшую о том, что он тяжело болен32. Бекетовы, однако, раскрыли обман и Александра осталась в Петербурге, где 16/28 ноября 1880 г. родился сын Блока, Александр.
После ухода жены для Блока начался период одинокой жизни, затянувшийся почти на одиннадцать лет. По свидетельству Николая Кареева, до его отъезда из Варшавы в январе 1885 г., Блок оставался одним из немногих русских преподавателей университета, с кем Кареев с удовольствием поддерживал близкие, дружеские отношения. Он считал Блока необычайно образованным, блестящим и интересным собеседником, с которым любил «пофилософствовать» и который своими размышлениями вдохновил Кареева на несколько письменных и устных высказываний на тему философского понятия «духа российской науки», за что круг, как он их иронично называл, «наших патриотов», окрестил Кареева «национальным санкюлотом»33.
Учившийся в первой половине восьмидесятых годов Люциан Бохвиц оставил аналогичные воспоминания о том, что «профессор Блок был русским, но с исключительной симпатией относился к полякам, придерживался либеральных убеждений, которые в Варшаве, разумеется, ему приходилось скрывать; предмет свой читал увлекательно [...]. Изредка я встречался с ним в его квартире. Не будучи стесненным рамками официальной лекции, ко многим вопросам он подходил с такой интересной стороны, что я бывал просто ослеплен его взглядами и глубокой эрудицией. Однако всегда перед выходом он предупреждал меня, чтобы наши беседы оставались между нами, и чтобы ничто не попало случайно в его литографированные лекции»34.
Но со второй половины восьмидесятых начинается постепенная эволюция взглядов Блока на закон. В частности, Кареев упоминал о том, что до него дошел слух из Варшавы, будто бывший университетский коллега очень изменился и все больше сближается с кругом «обрусителей». Однако, скорее всего, он все же не зашел по этому пути так далеко, как утверждал В. Орлов, писавший, что в 1907 г. Блок выставил свою кандидатуру в Государственную думу от черносотенного Союза русского народа города Варшавы35. То же повторил в своей газетной публикации Ежи С. Маевский, ссылаясь на книгу А. Галиса, который и правда привел утверждение Орлова, но только для того, чтобы подвергнуть сомнению36. Потому что ни один источник не подтверждает принадлежность Блока к ультраправому националистическому Союзу, скорее, все они указывают на то, что он был сторонником так называемых октябристов, то есть Союза 17 октября, монархистов, поддерживающих линию Манифеста 17 октября, объявлявшего созыв Государственной думы и введение гражданских свобод.
Поиск ответа на вопрос о причине такой перемены не представляется простым делом, скорее всего, причина кроется в области психологии. Вероятно, в значительной степени на Блока могла повлиять внутренняя ситуация в Варшавском университете. В первой половине восьмидесятых расстановка сил среди профессуры в совете была особенной, поскольку в него входило 30 поляков и 33 иностранца, из которых трое — россиянин Кареев и два балтийских немца Александр Лагорио и Людвиг Ришави — не поддерживали ни одну из национальных партий, голосуя то на стороне одной, то на стороне другой, исходя из собственного чувства справедливости. Такая позиция, правда, не слишком помогла изменить отношения к ним в польском обществе, куда россияне были не вхожи. Потому даже Кареев, как он пишет, сумел завести крайне мало польских знакомств в варшавский период37 . В результате они испортили отношения с руководством, в частности с попечителем Александром Апухтиным, одинаково строгим как к своим, так и к полякам в вопросах «благонадежности» взглядов, что закончилось отстранением Кареева и отставкой Ришави по знаменитому третьему пункту, то есть без указания причин увольнения. Вероятно, одиночество и отсутствие поддержки в семье заставили Блока примкнуть к одной из сторон, и по причинам жизненным и дружеским он выбрал российскую сторону, где в то время действительно главенствовали «наши патриоты». К неоднократному выражению националистических взглядов их, несомненно, подтолкнули действия Апухтина, который приказал доверенным лицам детально доносить, что каждый профессор говорит на лекциях и во время заседаний университетского совета.
Возможно, на изменение позиции Блока также повлияло стремление получить высокий пост в университете. Болезненно честолюбивый, брошенный женой, одинокий, с неосуществившимися надеждами на карьеру в Петербурге, он жаждал какой-либо компенсации в виде продвижения по научной лестнице, для чего на варшавской почве требовалось стать на сторону правительства. Действительно, с точки зрения карьеры он достиг максимума, особенно, если вспомнить, что у него была лишь степень магистра, докторской он не защитил. Блок поднимался на вершину шаг за шагом: в 1885 г. с должности доцента на должность профессора экстраординарного, в 1905 г. стал исполняющим обязанности ординарного профессора, наконец в 1906 г., а формально в 1908 г. его избрали деканом юридического факультета38.
Продвижению по службе, однако, не сопутствовали ни счастье в личной жизни, ни удача в науке и преподавании. Брак с Александрой Бекетовой в конце концов закончился разводом, на который Блок долго не хотел давать согласие, надеясь, что жена, все же, к нему вернется. В 1891 г. Блок женился второй раз, на Марии Беляевой, дочери служившего в Царстве Польском офицера. Год спустя, 2 мая 1892 г., она родила ему дочь Ангелину. Когда девочке исполнилось три года, жена сбежала с ней от Блока в Петербург, вероятно, по тем же причинам, которые привели к распаду первого брака39.
С этого момента Блок начал заметно меняться — избегал людей, нигде не бывал и никого не принимал. По воспоминаниям его племянника, в своей квартире на Кошиковой, 29 он никогда не топил печей, не держал помощников, поэтому у него было грязно и холодно. Мрачный облик квартиры увековечил также в «Возмездии» Александр, когда, получив телеграмму о том, что отец смертельно болен, приехал в Варшаву:


…Сын входит. Пасмурна, пуста
Сырая, темная квартира...
Привыкли чудаком считать
Отца…


Столовался Блок в дешевых харчевнях, дома лишь пил чай. Франт в прошлом, теперь он имел вид неопрятный и неряшливый, племянник писал, что в жизни не видел настолько грязных и оборванных манжет. Вечера Блок проводил дома в одиночестве, сидя в пальто в промерзшей квартире и глядя на пустую кроватку дочери40.
Не складывались и его отношения с сыном, которого, похоже, он очень любил и, как вспоминал профессор Богдан Наврочинский, улыбка на лице Блока появлялась только тогда, когда кто-то упоминал его сына. Хотя они переписывались и время от времени виделись, между ними не было той близости, о какой мечтал отец. Как пишет Ядвига Шимак-Рейфер, поэт «отцу писал корректные, хотя немного холодные письма, видел его редко, но не скучал»41. Когда Александр Александрович женился в 1903 г. на дочери Дмитрия Менделеева, Любови, Блока даже не пригласили на свадьбу, что тот переживал глубоко и болезненно. После смерти он тоже не дождался от сына теплых слов о себе. Спустя два года после ухода отца, Александр писал в «Дневнике 1911»: «Сегодня вторая годовщина смерти отца. Может быть, и объявлено об этом в "Новом времени" или подобной помойной яме. Но я иду на другую панихиду»42. В том же самом, 1911 г., дня 27 декабря он упомянул отца в последний раз, жестоко расправляясь с его наследием: «Отец мой — наследник (Лермонтова), Грибоедова, Чаадаева, конечно. Он демонски изобразил это в своей незаурядной "классификации наук": есть сияющие вершины (истина, красота и добро), но вы, люди — свиньи, и для вас все это слишком высоко, и вы гораздо правильнее поступаете, руководясь своей политической по преимуществу (верх жестокости и иронии) жизни отдаленными идеалами… юридическими (!!!). Это ли не демонизм? Вы слепы, вы несчастны, копайтесь в политике (ласкающая печаль демона) и не поднимайте рыла к сияющим вершинам (надмирная улыбка презрения — демон сам залег в горах, "людям" туда пути нет). Все это — в несчастной оболочке А.Л. Блока весьма грешной, похотливой…»43.
Хотя в 1907 году, когда профессор Б. Наврочинский писал у него свою работу, Блоку было всего 55 лет, он казался сгорбленным, изнуренным болезнями и угрюмым стариком.
Не любили его и студенты, которых отталкивала не только манера преподавания, но и свойственные ему строгость, сухость и высокие требования. В документах Императорского Варшавского университета сохранился анонимный донос на Блока от мая 1901 г. попечителю Варшавского учебного округа, где о профессоре говорилось как о человеке не вполне нормальном, а в качестве одной из причин указывалась неудачная личная жизнь. Основным поводом к конфликту со студентами, которые, скорее всего, и были авторами анонимки, послужил способ проведения экзаменов: по мнению слушателей, Блок обнаруживал необъективность и проявлял излишнюю строгость. Еще и поэтому студенты отказались сдавать экзамен, в дело пришлось вмешаться просветительским властям44.
Отвечая на вопрос попечителя, имеет ли под собой основания мнение, высказанное в анонимном письме, ректор Григорий Ульянов писал, что действительно профессор Блок — человек сложный, но его психическое состояние может оценить только врач путем научного наблюдения. Однако нельзя обойти вниманием тот факт, что в его психике заметны некоторые патологические симптомы, к которым можно отнести крайнее недоверие в отношении некоторых коллег с факультета45. Он признавал, что стиль изложения материала Блоком сложен и туманен, а экзаменует он так долго и тщательно, что доводит студентов до крайнего изнурения. Как вспоминал Ярослав Ивашкевич, он задавал самые неожиданные вопросы, например, Яна Иванского спросил, сколько симфоний написал Бетховен, однако, имея дело с другом семьи Карловичей, получил исчерпывающий ответ. По мнению ректора, перечисленное не было достаточным поводом для отстранения профессора от преподавания.
Серьезные проблемы с руководством у Блока снова возникли в 1904 г., когда попечитель округа Александр Николаевич Шварц в письме ректору от 9 апреля спросил, почему профессор государственного права Александр Львович Блок не выполнил взятых на себя обязательств, которые были условием предоставления ему согласия в 1901 г. на выезд за рубеж, и почему руководство учебного заведения не проследило за их выполнением. Он также спрашивал, не считает ли ректор, что в связи с этим следовало бы освободить профессора от службы. Что это были за обязательства, неизвестно, вероятно, речь шла о сроках подготовки докторской диссертации. Ректор ответил, что неоднократно напоминал Блоку о необходимости выполнения поставленных перед ним условий, но профессор каждый раз говорил, что работает над диссертацией. Кроме того, по информации, полученной с факультета, ректор знал, что в течение прошедшего 1903 г. профессор продолжал ее печатать. Информация не соответствовала действительности, поскольку в свет не вышло ни одной страницы работы Блока. Что до его увольнения, ректор писал, что это было бы во всех отношениях «неудобно по причине трудностей с комплектацией кадров на юридическом факультете», благодаря чему Блок остался на своей должности46.
Студенты, такие как Шимон Аскинази или Николай Дубровский в своих воспоминаниях, которые часто цитируются в работах о российском Варшавском университете, пишут о предвзятости в лекциях Блока, о том, что он старался внушить отвращение к лучшим западным институциям и мыслителям и принизить их, зато превозносил восточные и византийские идеи и устройство культуры, а более всего восхвалял самодержавие4747. Высказывания подобного рода привели к тому, что в глазах общества Блок стал одним из главных представителей лагеря русификаторов, а его научную деятельность, весьма, правда, скромную, полностью игнорировали.
Благодарные воспоминания он заслужил только от Евгения Спекторского, который под руководством Блока написал свою кандидатскую диссертацию «Жан Жак Руссо как политический писатель», после чего по его рекомендации стал профессорским стипендиатом и в результате занял кафедру энциклопедии права в Императорском Варшавском университете. В 1913 году Спекторский покинул Варшаву, получив должность профессора государственного права в Киевском университете, а в 1917–1918 занимал там пост ректора. В 1920 г. эмигрировал из России, сперва поселился в Белграде, потом в Праге, снова в Белграде и в Любляне, не прекращая преподавать и активно участвуя в научных и культурных русских эмигрантских сообществах. В 1947 году переехал в Нью-Йорк, где читал лекции в основанной им Свято-Владимирской православной духовной академии48. О своем учителе писал неоднократно — был автором двух некрологов в «Варшавском дневнике» и в «Варшавских университетских известиях» от 1912 г., последний — перепечатка опубликованной годом раньше, в 1911 г., отдельной семидесятистраничной брошюры, посвященной жизни и научному творчеству Блока. Наконец, спустя много лет, в 1933 г. в Белграде он опубликовал еще одно воспоминание о своем профессоре, что свидетельствовало о неугасающей к нему привязанности. Спекторский считал Блока человеком несгибаемой, твердой и упорной воли, вечным искателем, постоянно собой недовольным, требовательным к другим, но и к себе. В его характере, писал Спекторский, проявлялось полупротестантское происхождение — лютеранский ригоризм и кантовский идеализм. Его этика, отмечал он, была этикой человека, умеющего подчинять чувства воле49.
В любом случае, только благодаря Спекторскому нам известно, какие исследовательские проблемы занимали Блока в последние 20 лет жизни, поскольку Спекторский скрупулезно записывал их дискуссии, и лишь из этих записей мы можем узнать, какие идеи, концепции и мысли бурлили и разрастались в голове Блока. После смерти Блока его ученики собирались хотя бы частично опубликовать оставшийся в виде рукописей главный труд его жизни, посвященный новаторской концепции классификации наук, однако это оказалось невозможным. Работая над стилистической формой высказывания и одновременно над музыкальностью фразы, Блок, неустанно переделывая и шлифуя свое сочинение, довел его до того, что оно начало напоминать шифр, не понятный никому, кроме самого автора50.
Как ученый Блок не много дал науке. Помимо упомянутой магистерской диссертации, в 1884 г. он опубликовал вторую и последнюю книгу «Политическая литература в России и о России», представлявшую собой введение в курс государственного права, предназначенное главным образом для студентов. Этому труду, занимающему всего 108 страниц, Кареев посвятил короткую заметку, называя его любопытным и вдохновляющим51. По оценке же Януша Волинского, в основе очерка Блока лежит «идеализация самодержавия, православной церкви и своеобразных отечественных концепций, многословно и сумбурно он старался доказать превосходство российского государственного строя того времени над западным, а также его творческое начало»52 .
Книга Блока по своей сути представляла собой полемику со взглядами славянофилов и западников, в чем Кареев видел тенденцию к научному разрешению спора между этими двумя идеологическими направлениями. Проблематика книги была настолько российской, так глубоко связана с русской философско-социальной мыслью, что должна совершенно по-разному восприниматься поляками и россиянами. Проблема «русской идеи», понимаемая как «определение самосознания народа, особенностей его культуры, смысла российской истории, а также (хотя не всегда) особой миссии России в мировой истории» — важнейший вопрос, занимавший умы российской интеллигенции со времен царствования Николая I и остающийся актуальным по сей день53. Направление философской мысли XIX века определил спор о сущности русского самосознания, происходивший между славянофилами и западниками. Книга Блока, следовательно, представляла собой, с одной стороны краткое изложение большинства аргументов, выдвигаемых противостоящими сторонами, с другой, по мнению автора данной статьи, стал интересным личным вкладом в спор. Польским студентам в реалиях того времени сочинение Блока, несомненно, было чуждо с точки зрения проблематики, воспринималось как провокация и прославление величия России, но главным намерением его автора было познакомить их с мало им известными проблемами, волновавшими российских мыслителей. Таким образом, с точки зрения историка идеи, книга обретает совершенно иной смысл.
Блок критиковал славянофилов за ложное представление сути «славянского духа» и поиски величия России не там, где оно в действительности содержится. Он считал, что славянофилы только подчеркивают недостатки «гнилого Запада», сильно их преувеличивая, а восхваление ими России отличается не только полным отсутствием такта, но, прежде всего, идеализацией прошлого, что есть фальсификация истории, препятствующая верной оценке настоящего. Постоянные ссылки славянофилов на славянские национальные особенности казались ему ошибочными, потому что российский мир с давних пор отличался, по его мнению, очень сложным этническим составом и не менее сложным процессом социального развития, обусловленным разнородными влияниями Востока и Запада54.
Суть величия России состояла, по мнению Блока, как раз не в исключительности славянского духа, а в ее многонациональном характере, взаимопроникновении и ассимиляции разнородных, иногда даже враждебных друг другу элементов общества. Славянофилы превозносили православие как самое чистое выражение истинного христианства, а общину — как идеальный пример сосуществования в социуме. Для Блока главным достоинством российской религиозности было отсутствие схоластического догматизма и клерикализма, а в социальной сфере он выделял как раз принцип индивидуализма и отсутствие стадных черт как одну из особенностей российской жизни. Здесь он соглашался с мнением Б.Н. Чичерина, утверждавшего, что община просуществовала так долго потому, что поддерживалась государством из экономических соображений. Он решительно выступал против критики, которой славянофилы подвергли результаты правления Петра I, так называемый петербургский период, который, по их оценке, был слепым подражанием «гнилому Западу», пустой и бесполезной европеизацией. По мнению Блока, прежде чем создавать новую культуру более высокого уровня, необходимо перенимать предшествующие культуры, и России следовало сперва обучиться у более просвещенных народов. Важнейшим явлением, зародившимся в этот период, стало формирование отечественной интеллигенции, группы, принадлежность к которой обеспечивается не рождением, правами и привилегиями, а только образованием и духовными потребностями. Потому что Петр I первым потребовал от людей, обязанных служить государству, образованности и тем самым запустил процесс «размягчения» жестких форм сословного правления. Основная роль интеллигенции должна заключаться в служении народу, выполнении функции его просветителей, воспитателей и предводителей. Это пока скорее мечта, чем действительность, писал Блок, но такие мечты возможны благодаря нашему петербургскому периоду, чего славянофилы не замечают55.
Восхваление Блоком реформаторского, благотворного с государственной и общественной точки зрения правления Петра, Екатерины II, Александра I и Александра II, для поляка, несомненно, вопиющее, с российской точки зрения идеально вписывается в каноны суждений, высказываемых историками так называемой государственной школы, таких как Константин Кавелин или Борис Чичерин.
Западников же Блок упрекал в том, что в своей критике в адрес России они не замечают того огромного прогресса, которого она достигла, перенимая и синтезируя разные культуры. Он считал вредными мнения, высказываемые, например, Петром Чаадаевым о том, что российское общество неспособно адаптироваться к европейской цивилизации; даже больше, он считал, что уже давно прошла эпоха слепого, рабского подражания, и Россия находится на пути создания нового, культурного уровня, где синтезируется лучшее, что было в ее прошлом и что она переняла от других народов. Важнейшее место занимает — и здесь ведущая роль отводится интеллигенции — популяризация искусства самостоятельного мышления, критицизма, умения соединять идеализм с реализмом56. Это прославление величия России в некоторой степени «заблаговременное» разозлило Адама Махрбурга, который назвал Блока, а заодно и Кареева «историками будущего».
После выхода этой книги Блок, собственно, замолчал. Напечатал еще несколько мелких текстов, главным образом рецензии57. Вышла в печати также его речь, которую он произнес во время торжественной церемонии открытия академического года в 1888 г., где подчеркнул значение философского образования для студентов-правоведов. Речь была его высказыванием в важной дискуссии на тему характера университетского образования. Он придерживался мнения, что студенты правоведения должны становиться в будущем не только учеными теоретиками, но, возможно в первую очередь, сведущими практиками, с учетом чего необходимо предусматривать в программах образования получение практических знаний. Тем не менее, он яростно защищал теоретическую науку, писал, что философия науки необходима, потому что она обеспечивает критическую самостоятельность мышления, не позволяет восхищаться всевозможными «аномалиями», которые укоренились в общественной жизни58. В этом отношении он мыслил так же, как гениальный тесть его сына, Дмитрий Менделеев, который в своих высказывания подчеркивал, что сущность университетского образования есть специализированное образование, основанное в большой мере на философских началах59.
Однако в то же время Блок с пессимизмом отмечал, что философия в современном мире не только не способна влиять на сферу политики, но и сама под влиянием политики становится все более примитивной и приземленной.
В 1891 г. он опубликовал довольно неприятную по своему содержанию статью «О финляндском вопросе», в которой рассматривал российскую политику в отношении Финляндии не как русификационную, а как закономерно ликвидирующую безосновательные юридические отличия этой страны, что свидетельствовало о нарастающем торможении его взглядов. В частности, он утверждал, что помимо юридического порядка, существует великое множество вопросов, в которых воля императора — закон, например, принятие правителем решения об объединении почтовой и денежной систем Финляндии и России. «Хотелось бы, — писал он, — чтобы признанная в России действительная "необходимость" была таковой и в Финляндии»60.
Как следует из университетских докладов, последующие годы он, вероятно, посвятил подготовке докторской диссертации, которой, как мы знаем, так и не написал, но название которой должно было звучать как «Политика в круговороте философской критики», «Политика в кругу наук» или «Обзор наук со стороны их жизненного содержания». По свидетельству Спекторского, сущность сочинения должна была основываться на создании новой классификации наук и указании места и особой роли политики в их кругу. Слово «круг» здесь совершенно оправдано, поскольку Блок рассматривал прогресс науки не как развитие по прямой линии, а как постепенно расширяющиеся круги, в центре которых находился человек. Следовательно, первыми науками в этой классификации для него были науки гуманитарные, поскольку они находятся ближе других к человеку. Их очередность определяется постепенным расширением исследуемого круга и переходом от объектов, приближенных к человеку, ко все более от него удаленным. Наиболее приближенными к человеку областями он считал: логику, которую причислил к гуманитарным наукам, потому что ее предметом должно было быть изучение и объяснение человеческих мыслей, устремленных к истине, эстетику и этику. Только потом в достаточной мере обогащенная теоретическим и экспериментальным знанием научная мысль может попытаться выйти за пределы человеческого мира и исследовать мир физический, пока не достигнет природных границ нашего познания. Примечательно, что для Блока гуманитарные науки, которые интересовали его больше всего, являлись науками не нормативными, а эмпирическими, поскольку они исследуют не то, что быть должно, а то, что существует в действительности, например, то, как идея красоты или добра реализуется на практике. Так, он утверждал, что теология — не вера, а наука о вере, вследствие чего теолог может быть человеком неверующим, а этик может быть человеком ненормальным61. Центральное место в его классификации занимала политика, отличающаяся обширностью своих интересов и имеющая основное значение в человеческой жизни. Блок разделял мнение Аристотеля, что вне политики могут жить только боги и животные, человек же существо политическое, государственное, которое реализуется в социальной жизни.
Реализовать расписанный подобным образом исследовательский план, по мнению Спекторского, невозможно по нескольким причинам. Прежде всего, человеческий ум не в состоянии охватить специфику и содержание каждой научной дисциплины с их целями, методологией и результатами. В большинстве областей Блок был полным дилетантом и, несмотря на нечеловеческие усилия, не мог постичь сущность всех ветвей наук, которые исследовал. Во-вторых, Спекторский не был уверен, является ли полученное до сих пор человечеством логическое, этическое, эстетическое или социальное знание на самом деле более конкретным, чем знание природное, и можно ли на нем построить здание человеческого познания. Наконец, Блок рассматривал отдельные науки не как безымянную сумму проблем и теорий, а как продукт ряда мыслящих умов, из которых каждый был единственным в своем роде. Двигаясь в направлении индивидуализации науки, утверждал Спекторский, автор столкнулся с областями, не имеющими пределов и конца62. Если добавить к этим трудностям стремление Блока придать своему сочинению глубоко художественную, даже музыкальную форму, легко понять, что реализация его замысла стала невозможной.
Тематика интересов Блока ясно свидетельствовала о том, как сильно он отдалился от правоведческих проблем ради философских, обширность и глубина которых так его захватили, что, как вспоминал Спекторский, он производил впечатление настоящего философа, человека, полностью отстранившегося от жизни. Он писал о своем учителе: «Боевая юношеская дерзость его книги о Штейне, немного утопическая мечтательность книги о России или горькое сомнение его актовой речи постепенно сменились великим спокойствием философа, свысока смотрящего на жизнь и науку»63.
Александр Львович Блок умер 1 декабря 1909 г. в возрасте 57 лет в частной клинике Конрада Добрского для небогатых больных на аллее Роз, 10. В пятницу 4/17 декабря состоялись его похороны, в которых принимали участие, помимо профессоров и студентов, товарищ министра народного просвещения Лев Александрович Георгиевский, а также попечитель Варшавского учебного округа Владимир Беляев. Присутствовал также сын покойного, который не успел к сроку, чтобы проститься с умирающим. На могилу возложили шесть венков — от совета профессоров, от юридического факультета, от сына, от Союза 17 октября, что представляется убедительным доказательством устремления политических симпатий Блока к этой политической группировке64. Тело Блока похоронили на Вольском православном кладбище, но его могилу не удалось найти. Администрация кладбища сообщила мне, что документы сгорели во время Второй мировой войны, поэтому неизвестно, в каком секторе находилось его надгробие. Профессор оставил своим детям в наследство почти 50 тысяч рублей, что свидетельствует не столько о его больших заработках, сколько о том, что он вел весьма скромный образ жизни, даже голодал65.
Русская прогрессивная общественность Варшавы простилась с ним словами: «Покойный профессор всегда был последовательным националистом. Даже в тяжелые дни 1905 года он остался верен своим убеждениям, в то время как многие его сторонники склонялись влево или вправо, сообразно обстоятельствам. Одним словом, это был противник открытый и идейный»66.

 

Перевод Ольги Чеховой


„Kwartalnik Historii Nauki i Techniki” 2009, t. 54


1А. А. Блок. Собрание сочинений. Т. 7. Автобиография. 1915. Дневники 1901-1921. – Москва-Ленинград, 1963, с. 12.
2В.Н. Орлов. Гамаюн. Жизнь Александра Блока. – Ленинград, 1978, с. 35.
3Там же, с. 34; А.А. Блок: Автобиография, стр.12.
4В.Н. Орлов, указ. соч., с. 34.
5A. Блок. Записные книжки, 1901-1920. Художественная литература, – М., 1965, с. 51.
6Цит. по: В. Н. Орлов, указ. соч., с. 34.
7A.Galis, Osiemnaście dni Aleksandra Błoka w Warszawie. Warszawa 1976, s. 14-15.
8В.Н. Орлов, указ. соч., с. 35.
9Н. Болдырев А. Л. Блок. (Некролог). // Журнал Министерства народного просвещения, новая серия, СПб, 1910, № 3, паг. 4-я, с. 49-55.
10Е. Спекторский/ Александр Львович Блок, государствовед и философ. – Варшава, 1911, с. 2.
11См.: Ю. В. Брояка. Политико-правовые воззрения А. Градовского. – Саратов, 2006; Т.Е. Плященко. А.Д. Градовский о политических направлениях в российском обществе пореформенного периода http://www.lib.ua-ru.net/diss/cont/65624.html.
12А. Блок. Автобиография, с. 3-4.
13Там же, с. 19.
14S. Askenazy: Uniwersytet Warszawski. Warszawa 1905, s. 25.
15Там же, с. 47.
16Положение об особых преимуществах гражданской службы в отдаленных местностях, а также в губерниях Западных и Царства Польского. Свод Законов Российской Империи. Т. 3, кн. 3, – СПб, 1913.
17Archiwum Państwowe m. st. Warszawy [dalej: APW], zespół Cesarski Uniwersytet Warszawski 1869-1917 [dalej: CUW], sygn. 642: Сведения относительно лиц русского происхождения, 20 марта 1904, 27 июля 1919, к. 4-8.
18Е. Спекторский. указ. соч., с. 3.
19Там же.
20См.: Сводные данные об официальных оппонентах по юридическим диссертациям в Санкт-Петербургском (Петроградском) университете. // А. Акущев: Статистика присуждения ученых степеней в Российской Империи (1794-1918). Справочное пособие. Пятигорск 2005, с. 291.
21Е. Спекторский. указ. соч., с. 4.
22Н. И. Кареев. Прожитое и пережитое / Подготовка текста, вступит. ст., комментарии В.П. Золотарева – Изд-во ЛГУ,1990, с. 331.
23J. Woliński: Warszawskie lata uniwersyteckie Szymona Askenazego 1883-1887. „Rocznik Warszawski" 1971, s. 150.
24Е. Спекторский. указ. соч., с. 4; В.Н. Орлов, указ. соч., с. 36.
25G. Lehmbruch. The Institutionalisation of „embedded capitalism": The German “model" and its impact on Japan. Konstanz 2000, http://www.uni.konstanz.de. s. 13.
26А. Блок, Государственная власть в европейском обществе: Взгляд на политическую теорию Лоренца Штейна и на французские политические порядки. – СПб, 1880, с. 4-9.
27Там же, с. 11-18.
28Там же, с. 19.
29В.Н. Орлов, указ. соч., с. 36.
30Там же, 39-40; A. Galis, dz. cyt., s. 30-31; J. Szymak-Reiferowa, dz. cyt., s. VI.
31В.Н. Орлов, указ. соч., с. 39.
32A. Galis, dz. cyt., s. 32.
33Н. И. Кареев. Прожитое…, с. 169.
34L. Bochwic. I. Wspomnienia uniwersyteckie Warszawa 1882-1885. Petersburg 1885-1887. Z dawnych wspomnień sądowych. Wilno 1938, s. 28.
35В. Н. Орлов. указ. соч., с. 41.
36J.S. Majewski. Śmierć szybsza od pędzącego pociągu. „Gazeta Wyborcza" 2007, 16 listopada, s. 16; A. Galis, dz. cyt., s. 34.
37Н.И. Кареев. Прожитое…, с. 169-171.
38APW, CUW, sygn. 27: Протоколы заседаний Совета ИВУ за 1908 год, к. 103.
39А. Galis, dz. cyt., s. 33.
40Там же, с. 134-135.
41J. Szymak-Reiferowa, dz. cyt., s. VI.
42А. Блок, Дневники…, с. 72.
43Там же, с. 84.
44APW, CUW, sygn. 482: Протоколы заседаний юридического факультета, 1875-1901. к. 367-368.
45APW, CUW, sygn. 330: Переписка (секретная) о служащих, 23 января 1901 - 14 марта 1902, к. 6-7. См. также: С. И. Михальченко: Юридический факультет Варшавского университета, 1869-1917. Крат. ист. очерк. Брянск, 2000, с. 52-53.
46APW, CUW, sygn. 334: Переписка разная за 1904 год, к. 4-5.
47S. Askenazy, dz. cyt., s. 51-52; Н. Дубровский: Официальная наука в Царстве Польском (Варшавский университет по личным воспоминаниям и впечатлениям), – СПб, 1908, с. 103-108.
48APW, CUW, sygn. 659, 660: Евгений Спекторский, passim; К. П. Краковский: Нить времени: (Биографии преподавателей юридического факультета Варшавского-Донского-Ростовского университета). Ростов-на-Дону, 2003, с. 128-132; С. И. Михальченко, указ. соч., с. 79.
49Е. Спекторский, указ. соч., с. 7-8.
50В. Н. Орлов, указ. соч., стр.
51О публикации заметки на страницах «Юридического вестника» в 1885 г. Кареев вспоминает в примечаниях к своим дневникам, которые их издатель В.П. Золотарев привел в сносках. В.П. Золотарев утверждает, что Кареев ошибся в дате ее публикации, поскольку, по его мнению, она вышла в 1884 г., так как он не нашел ее в подшивках журнала за 1885 г. Тем временем, ошибается также и Золотарев, поскольку приведенная им статья Кареева от 1884 г. не касается работы Блока, а представляет собой полемику с точкой зрения профессора Новороссийского университета Николая Грота. В действительности мысли Кареева о книге Блока появились на страницах «Русской Мысли». См.: Н. Кареев, Прожитое…, с. 331; Также: К вопросу о роли субъективного элемента в социальных науках // Юридический вестник, 1884, т. XV, №2, с. 351-358; Также: Социология и социальная этика. Возражение проф. Н. Гроту. Там же, 1884, №4, с. 752-758; Также: Мечта и правда о русской науке. // Русская мысль, 1884, т. XII, с. 118.
52J. Woliński , dz. cyt., s. 150.
53А. Walicki, O inteligencji, liberalizmach i o Rosji. Kraków 2007, s. 273 i nn.
54А.Л. Блок: Политическая литература в России и о России. Вступление в курс государственного права. – Варшава, 1884, с. 7-14.
55Там же, с. 17-26.
56Там же, с. 29-63.
57Напр. А. Блок: Библиографическая заметка. Внешняя политика императора Николая Первого. Введение в историю внешних сношений России в эпоху Севастопольской войны С.С. Татищева. – СПб, 1887, с. 16.
58Об отношении научно-философских теорий к практической государственной деятельности. Речь, составленная экстраординарным профессором А. Блоком по случаю торжественного акта в Императорском варшавском университете, 30 августа 1888 года, с. 12.
59А.А. Макареня, И.Н. Филимонова: Менделеев и Петербургский университет. – Ленинград, 1969, с. 14-17.
60А. Блок. О финляндском вопросе. Критическая заметка. – Варшава, 1891, с. 11.
61Е. Спекторский, указ. соч., с. 47.
62Там же, с. 66-71.
63Там же, с. 45.
64Варшавское утро, 1909, № 15, 5/18 декабря, с. 3.
65А. Galis, dz. cyt., s. 155.
66Варшавское утро, 1909, № 13, 3/16 декабря, с. 3.