Новая Польша 2/2014

ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Проблемы с идентичностью по-прежнему дают о себе знать в многочисленных, в том числе интернетных дискуссиях. Об этом пишет профессор Александр Фьют в очерке «Неосарматизм?», опубликованном на страницах издающегося в Быдгоще «Квартальника артистичного» (№ 4/2013): «Едва ли отыщешь более комичную или даже гротескную картину, чем портрет интернет-пользователя, восседающего перед экраном компьютера в контуше! И все же достаточно прогуглить слово «неосарматизм», чтобы найти в сети ответы, которые на полном серьезе обращаются к этой традиции. Возникают целые форумы, посвященные данной проблематике, ведутся бурные дискуссии. Как известно, восприятие сарматизма, начиная с периода романтизма, приобретало в Польше самые разные формы. (…) Меня заинтересовал неосарматизм в массовом, так сказать, сознании». В связи с этим автор обратился к ресурсам интернета и выбрал оттуда три примера, которые за неимением лучшего можно интерпретировать как современную программу польского неосарматизма. Появившиеся в этой связи лозунги не оставляют сомнения в том, как понимают сарматскую традицию современные польские ультраконсерваторы. Вот примеры: «Будем сражаться с безбожными идеями глобализма, масонства, либерализма, либертинизма, коммунизма, социализма, пацифизма, феминизма и республиканства»; «Нам в равной степени чужда политика Израиля, Европейского Союза и Соединенных Штатов» (что любопытно и заслуживает внимания — это отсутствие России среди врагов неосарматского движения); «Самое главное — отказ от мартирологической и фаталистической ментальности поляков, восстановление «сарматской» идентичности нашей страны и децентрализация государства. Главной ценностью в Польше — так же, как и прежде — должна быть свобода»; «Сарматский республиканизм — это попытка превратить культурное наследие в капитал. Однако находясь вне режима современности, воплощенной во французской идеологии разума и немецкой рациональной бюрократии, это предложение близко по духу к английской социологии морали и американской политике свободы. Поэтому я считаю, что сегодня Польше необходим неосарматский республиканизм».

Эти лозунги и идейки — высказываемые и в более мягкой форме, как, например, в статьях Эвы Томпсон, автора небезынтересного, в общем-то, исследования русской литературы «Трубадуры империи», или Кшиштофа Кёлера, чья поэзия и работы по полонистике заслуживают внимания — комментирует профессор Фьют: «Кто-то скажет, что интернет просто кишит различными псевдотеориями, умственными аберрациями и самыми сумасшедшими идеями. Однако я полагаю, что процитированные выше мнения важны и заслуживают внимания. Потому хотя бы, что это симптом, состояние умов определенной части польского общества. Можно было бы отнестись к этим текстам с улыбкой, если бы не факт, что под знаменами неосарматизма в Польше происходит мобилизация крайне правых групп. Особое беспокойство вызывает язык агрессии и военизированная риторика». Точкой отсчета становится стереотип сармата: «Он воплощает все самые гадкие польские пороки: враждебность к чужим, склочность, склонность к анархии, самодурство, отсутствие интеллектуальных запросов, поверхностную, ханжескую религиозность. Беда в том, что эти пороки считаются достоинствами. (…) Можно ли одной лишь недооценкой геополитических реалий объяснить убежденность, что Польша может снова стать могущественной державой и монархией? Что может создать собственную систему управления, без оглядки на соседей и мир в целом? Что может черпать примеры исключительно из собственных традиций, восстановить утопически понимаемое республиканство, словно бы это было панацеей от всех политических недугов Третьей Речи Посполитой? (…) Приведенные высказывания не парят (…) в неком виртуальном вакууме. Напротив, их фоном служат как своеобразная мода на сарматство, проявления которой можно увидеть в кино, театре, литературе и в научных исследованиях, так и коллективные навыки и модели поведения. (…) Следует добавить, что восприятие сарматской традиции в польской культуре и литературе принципиальным образом изменяет и модифицирует массовая культура. Как верно заметил Пшемыслав Чаплинский, приверженцы неоромантизма в журнале «Фронда», „принимая сарматское наследие, пропущенное через массовую культуру шестидесятых и семидесятых годов, переняли, вместе с сарматизмом, главные пороки современности: узкий символический универсум, не служащий интерпретации актуальной действительности, и ограниченный набор социальных ролей”. Далее исследователь поясняет: „Узкий символический универсум навязывал военный стиль конфронтации с поздней современностью. (…) В свою очередь, из-за ограниченности набора социальных ролей любые достойные попытки определить достойную идентичность поляка должны были осуществляться за счет поиска худших — евреев, сторонников эмансипации, людей другого вероисповедания или атеистов, сторонников модернизации или интеллигентов”».

В заключении очерка профессора Фьюта читаем: «Неосарматы полагают, что кризис идентичности можно преодолеть, оживляя понятие „поляк-католик” в крайне узком его понимании, что чувство отрыва от культуры и традиции лечится изоляцией в крепости под названием „польскость”, а стремление к признанию компенсируется национальной мегаломанией. Судорожные попытки ухватиться за далекое прошлое обнажают лишь нашу беспомощность перед лицом глобальных изменений общественного сознания. Ведь проблема самоидентификации не ограничивается принадлежностью к определенной этнической группе, — напротив, становится формой непрерывного поиска значений. Идентичность в современном мире получает многоуровневую, динамичную, открытую к отношениям с другими форму. Ведь можно быть одновременно поляком, католиком и европейцем. Тоже самое с католицизмом. Уже недостаточно просто декларировать, что ты католик. Учение послесоборной католической Церкви далеко отошло как от ресентимента по отношению к иным верованиям, так и от отвержения инакомыслящих. (…) К сожалению, модернизирующее течение все еще слабо представлено в польской Церкви. В этой Церкви превалирует архаичная, традиционная точка зрения на собственную роль в государстве и выполняемую миссию. Именно отсюда призывы защитить «католицизм в его самой радикальной форме», даже вопреки Риму. (…) В результате неосармат предстает — как тот интернавт, виртуально нарядившийся в костюм шляхтича, — смешным, убогим, вызывающим жалость. Он смешон в своем анахронизме, убог в своих мечтаниях о могуществе и вызывает жалость, потому что, погрязнув в предубеждениях и поддавшись манипуляциям, он гласит агиографическую установку по отношению к шляхетской традиции и, словно слепой, не видит изменяющегося вокруг него мира. Но он также и потенциально опасен. Ибо за комизмом этой фигуры могут скрываться нетерпимость, ненависть, фанатизм и насилие».

С этой точки зрения очень интересными представляются исследования, проводящиеся социологом профессором Иренеушем Кшеминским, направленные на постижение феномена «Солидарности» как все еще невостребованного фактора, формирующего польскую идентичность. Профессор рассказывает об этом в опубликованном в журнале «Нове ксёнжки» (№ 12/2013) интервью «Благородные идеалы и трудная действительность»: «Важнейшей чертой характерной для общественного движения, которым была «Солидарность», была одна совершенно новая для польской традиции, поразительная и очень существенная идея, а именно: личная свобода понимаемая как условие или составная часть свободы национальной. Право на независимое, суверенное государство оказалось интегрально связано с идеей свободы личности, с правом поступать в соответствии с собственной совестью, с собственным пониманием мира, то есть, если воспользоваться фразой из американской конституции, «строя свое собственное счастье». Каждый имел право на эту личную свободу. (…) Чрезвычайно важно, что следует особо подчеркнуть, оказалось то, что эти миллионы людей сумели организоваться. А ведь они были, по сути дела, бессильны. У них не было примеров совместных действий. (…) Господствовавшая в Польше тоталитарная, а потом квазитоталитарная система делала все, чтобы уничтожить навыки самоорганизации, взаимопонимания, формирования собственных структур. (…) Тогдашний феномен основывался на умелом сочетании личных мотивов с общими организационными целями, на подчинении определенным правилам, которые вырабатывались „изнутри” и соблюдались беспрекословно. Это было что-то, чего в современной Польше уже нет. (…) Глубокая убежденность, что судьба стремящейся к успеху личности и забота об общественном благе взаимосвязаны, была необычайно важным элементом логической цепочки, следующим звеном которой было понимание того, что настоящие граждане своей страны, то есть деятельные, активные члены общества, должны между собою дискутировать. Что именно общественная дискуссия проясняет картину ситуации и определяет приоритеты, то есть то, что важнее всего, что следует срочно сделать, какого типа проблемы должны быть решены. (…) Мечтой поляков было подлинно независимое гражданское, то есть демократическое, государство. Было очевидно, что права человека и гражданина должны стать основой будущей свободной страны. Такая, по сути дела, либеральная установка пронизывала мышление «Солидарности», но истоки ее следует искать отнюдь не в либеральной традиции! Забота о гражданских правах исходила из идеи человеческого достоинства, а вдохновлял ее христианский персонализм. Права человека и гражданина как гарантия человеческого достоинства — это идея, связанная с Иоанном Павлом II, с мыслью, которую он высказал в самом, столь для нас важном, начале своего понтификата».

И что же от этих идей осталось? «Свобода, которая неожиданно наступила, показала, что можно делать все, что угодно, без оглядки на кого-либо, что можно комбинировать. Слово „комбинировать” здесь вполне уместно, поскольку, как часто говорят, поляки комбинировать любят. Поляк комбинирует, чтобы не остаться в дураках. Неожиданно оказалось, что идеал „Солидарности”, та глубокая убежденность, что мои собственные личные интересы могут в полной мере реализоваться только в том случае, если я буду одновременно думать о других, превратилась в то, что я называю „плохим индивидуализмом”. „Хороший эгоизм” переродился в „плохой индивидуализм”. (…) Уже в конце восьмидесятых годов у меня было ощущение, что скверный урок политического насилия, которым было военное положение, и искоренение „Солидарности”, то есть убийство больших общественных надежд, привело к изменению способа мышления поляков. (…) Настоящая политика — это не благородное гражданское дело, а умение распорядиться силой. (…) Исследования, которые я со своей группой проводил в течение последних лет, весьма явственно показывают соответствующие изменения. (…) Насилие в политике уже представляется вполне допустимым. (…) Повсеместно считается, что дискуссия перестала иметь какое-либо в общественной жизни, потому что те, кого мы избрали, все равно нас не слушают. Но, что еще хуже, повсеместной оказывается уверенность, что дискуссия — это действительно тупиковый путь, что важнее всего партикулярные интересы, а на них построить согласие невозможно. Все остаются при собственном мнении, каждый стремится победить и любой ценой настоять на своем. (…) Из вышесказанного следует, как мало идей сохранилось из живого наследия „Солидарности”. Опыт подсказывает, что важные события, в результате которых появлялись новые, отличные от традиции образцы (а именно таковым я считаю „Солидарность”), потом забывались. Они уходили куда-то в небытие, но неожиданно оказывалось, что оставили след, и память о них возвращалась. Я с большой радостью наблюдаю, как в течение буквально нескольких последних лет возрождается интерес к прошлому „Солидарности”. Люди значительно моложе меня начали спрашивать: чем, собственно говоря, было это движение? Возникло несколько университетских центров, которые пытаются обратиться к истокам „Солидарности”, описать все по-новому, дать собственные определения. Так что есть шанс, что кое-что удастся воссоздать».

Действительность, однако, полна диссонансов. В заключение интервью, описывая ситуацию в Польше, Кшеминский говорит: «Именно предельно политизируемый общественный конфликт приобретает формы, исключающие возможность соглашения. То, что влекут за собой лозунги «настоящих поляков», — это невозможность соглашения с теми, кого они называют «ненастоящими поляками». Противник здесь становится врагом, смертельным врагом, которого можно одолеть только устранив. (…) Более того, лишь эмоции влияют на то, что кажется нам истинным и правильным».

Таким образом благодаря «настоящим полякам» мы оказались в пространстве неосарматских, анахроничных воображений, которым поэт эпохи барокко Кшиштоф Опалинский дал краткую характеристику в двустишии: «Господь Бог нас держит за шутов. Очень похоже, / что поляк среди людей — игрушка Божия». Пример? Пожалуйста — окончание статьи Войцеха Венцеля «Польские цветы или сорняки» в еженедельнике «вСети» (№ 2 (52)/2014). Статья посвящена Юлиану Тувиму, который, по мысли автора, «объединял в себе три натуры: еврейскую, польскую и большевицкую»: «Вопреки общепринятому мнению, Тувим никогда не был большим поэтом. (…) В этом творчестве нет никакой метафизики, историософии, зрелой горечи. Разве что в поэзии для детей „сын Лодзи” оказался виртуозом польского слова. И если уж заслуживает похвалы, то исключительно как автор „Репки” или „Очков”. Вот какое место в польской культуре мы можем ему предоставить. А что сверх того — от лукавого».