Новая Польша 4/2012

КОЛЫМА

Публикуя свой новейший сборник репортажей «Колымские дневники», Яцек Хуго-Бадер преподнес читателям очень большой сюрприз. Мне думалось, что он продолжит те сюжетные линии, которым посвятил две свои предыдущие книги: «В райской долине среди сорняков» и «Белая горячка». Стало быть, внимательно склонится над судьбой «лишних людей» в сегодняшней России — униженных и оскорбленных, наркоманов, бездомных, алкоголиков, бедняков. Одним словом, что он и дальше будет создавать описания темных аспектов российской действительности. Тем временем польский репортер в «Колымских дневниках» проделал в своем творчестве резкий и неожиданный поворот. Туда вступила история. Трагическое прошлое России сталинского периода, а также Польши.

Уже само заглавие этих репортажей, в котором присутствует слово «Колыма», служит для читателя довольно многозначительным намеком. Ведь никто в сегодняшней России не скажет: «Я живу на Колыме», — а назовет Магаданскую область или Якутию. Еще одной новостью станет у Бадера то обстоятельство, что он явным образом укажет, откуда идут эти репортажи — от Варлама Шаламова и его «Колымских рассказов», и это тем более поразительно, что до сих пор он творил свой образ как писателя, взбунтовавшегося против авторитетов, чем завоевал себе признание среди молодежи в Польше.

Зато методы этого репортера нисколько не изменились. Прогуливается себе Бадер по Колымскому тракту в двадцатиградусный мороз (его путешествие продолжалось 30 дней — с середины сентября до начала второй половины октября 2010 г.) и автостопом преодолевает дорогу от Магадана до Якутска протяженностью 2025 км, а его собеседниками чаще всего оказываются попутчики1 — водители или случайные встречные. Их истории он перемежает с заметками из дневника своего путешествия, тем самым позволяя этим фрагментам текста укладываться в некую общую мозаику. Такой способ передвижения мог бы носить в себе элементы интересного приключения, если бы не осознание репортером того, что Колыма — это «кошмар двадцатого века, самый страшный остров архипелага ГУЛАГ, российская голгофа, белый крематорий».

Бадер пишет: «Я подсчитал, что если бы уложить на этой трассе все жертвы колымских лагерей эпохи Сталина одну за другой, то они бы не поместились». Он отдает себе отчет в том, что в нескольких десятках сантиметров под поверхностью дороги в вечной мерзлоте лежат кости тысяч заключенных сталинских лагерей смерти, в том числе и многих поляков. «Как сегодня живется в стране, которая столь часто и густо истекала кровью?» — такой вопрос ставит перед собой Бадер, отправляясь в путешествие. И потом приходит к выводу, что опыт ГУЛАГа весьма существенен для России. Взгляд на эту страну сквозь призму сталинских лагерей может оказаться довольно рискованным, но все-таки он имеет смысл, поскольку, как подчеркивает Вера Шульц2, чьи слова приводит в своей книге Бадер, именно сталинские репрессии стали причиной того, что родилась новая порода людей — «гомо советикус», покорных, инертных, безынициативных, безмолвных. А отношение к советскому прошлому можно признать ключевой проблемой современной России.

Для Бадера самый важный попутчик — Шаламов. Ему этот писатель гораздо ближе, чем, к примеру, Солженицын, хотя он сравнивает их творчество: «Шаламов открывает, что в лагере умирает и Бог тоже, тогда как для Александра Солженицына ГУЛАГ — это проверка характера, из которой узник может выйти победителем». Репортер путешествует по стопам автора «Колымских рассказов», которые служат ему в некотором смысле путеводителем по этим краям, а также посещает места, связанные с его биографией. Название одного из произведений Шаламова польский репортер даже приводит в книге. Это рассказ «Необращенный» из цикла «Левый берег» — история врача, доктора Миллера из лагеря в Кадыкчане. Он растил свинью, которая потом утонула в яме для нечистот. Но есть смысл отыскать и названия других произведений Шаламова, которые использовал Бадер. Из сборника «Колымские рассказы» это рассказ «Хлеб» (хлеб надо вылизывать, сосать, как леденец), «Стланик» (о хвойном кустарнике, который стелется по земле, что означает наступление суровой колымской зимы). Из сборника «Левый берег» — рассказ «Букинист» (о том, как фельдшер съел кошку), а также «Последний бой майора Пугачева» (о самом громком побеге в истории ГУЛАГа). На примере рассказа «Житие инженера Кипреева» из сборника «Воскрешение лиственницы» можно проследить, каким способом Бадер на канве произведений Шаламова надстраивает собственное повествование. Он приезжает в поселок Стекольный, чтобы своими глазами увидеть остатки завода по восстановлению электроламп. Это изобретение сделал герой рассказа, потому что лампочки были одним из наиболее дефицитных товаров в колымском ГУЛАГе. Репортер встречается там с людьми и от них узнаёт о другой интересной истории. Про двух Владимиров, один из которых был гитлеровским полицаем, а второй — белорусским партизаном. Когда их после смерти Сталина выпустили из лагеря, они остались в этой местности. Потом жили под одной крышей в коммуналке и страшно ненавидели один другого. Но зато их дети, дочь и сын, влюбились друг в друга. Бадер пишет, что это история, какой не придумал бы даже Шекспир. Взгляду поляка на Колыму как на второй Клондайк, где царит золотая лихорадка, сопутствует рассказ «Тачка». Бадер любопытным способом сравнивает условия добычи золота во времена ГУЛАГа и сегодня при помощи бульдозеров. Он подсчитал, что работа заключенных обходилась почти в десять раз дешевле, чем теперь составляет стоимость топлива для машин. В «Колымских дневниках» мы найдем значительно больше отсылок к Шаламову — мне хотелось указать только самые главные из них.

Бадер — настоящий сенсуалист. Для него важнее всего чувственный опыт: он должен потрогать, понюхать, увидеть собственными глазами и убедиться воочию. Выезжая на Колыму, он хотел испытать те же ощущения — голода, холода, — которые были уделом героев шаламовской прозы. В метафорическом смысле Бадер воплотился в этих персонажей. Хотя он не потерял в сталинских репрессиях никого из близких, ГУЛАГ стал для него очень личным переживанием. Волнующа сцена, в которой польский репортер натыкается на остатки прежнего лагеря и с уважением прячет в рюкзак, словно реликвию, кусок колючей проволоки.

Собеседники Бадера во время путешествия по магаданской земле — это чаще всего немолодые люди, чья судьба так или иначе связана со сталинскими лагерями. Например, бабушка Таня (18 лет в лагерях, 8 лет за антисоветскую пропаганду), врач Мирон Этлис (24 года приговоров, террор, антисоветская агитация), зэчка Мария (10 лет, 6 лет за саботаж, потому что пропустила один день на работе, 4 года за попытку побега). От них репортер узнаёт о подробностях лагерной жизни. При этом отмечает, что они не испытывают желания отомстить или взять реванш за впустую растраченную жизнь. И, невзирая на все жестокости, остались благородными людьми. Желая сбежать как можно дальше от болезненных воспоминаний, связанных с пребыванием в детских домах, на Колыме поселилась и дочь Ежова Наталия Хаютина. Вообще польский репортер удивлен, до чего быстро русские умеют прощать своих мучителей, оправдывать их и отпускать им грехи. И по случаю осмотра в Магадане памятника Эдуарду Берзину, первому директору Дальстроя3, руководившему лагерями на Колыме, которого увековечили таким способом в 1989 г., на пике перестройки, Бадер бросает следующее замечание: «Это приблизительно так же, как если бы в Освенциме поставить памятник великолепному врачу и антропологу Йозефу Менгеле или тому заслуженному химику, который придумал циклон Б».

Современная российская политическая действительность показана в репортажах Бадера неподвижной и окаменелой. На зданиях висят портреты президента и премьер-министра, областью безраздельно управляет партия «Единая Россия», а зэчка Мария услужливо благодарит губернатора за подарки, присылаемые по случаю Дня победы. На противоположном от бывших заключенных полюсе располагаются живущие в симбиозе с преступным миром циничные олигархи, которые заправляют в богатом стратегическим сырьем Колымском краю. В «Колымских дневниках» Бадер пробует продолжать тот метод интервью с известными людьми, с которым мы имели дело в его первой книге о России «В райской долине среди сорняков», где он поместил беседу с Михаилом Калашниковым, а также с генералом Лебедем. Но магаданский магнат-золотопромышленник оставил у репортера очень неприятный осадок и внушил ему сильное отвращение, после того как сначала счел репортера агентом иностранной разведки, а потом пытался подкупить, словно российского журналиста. Бадер знакомится также с полковником ФСБ Дмитрием. Когда тот на протяжении 18 часов играет в карты с уголовником, репортер воспринимает эту сцену как символическую, выражающую дух современной России: «В бараке у Охотского моря возрождается старый, еще сталинский союз блатных, иначе говоря касты профессиональных преступников, с госбезопасностью, со всем аппаратом насилия». Стоит подчеркнуть, что, описывая Колыму, Бадер нередко впадает в бандитскую романтику и вносит в свои репортажи многочисленные выражения из российского уголовного жаргона.

На Колыме, где покоятся кости почти двух миллионов жертв ГУЛАГа, общение со смертью становится повседневным опытом. Бадер приводит данные из книги генерала Владислава Андерса, что только в 1940-1941 гг. в колымские лагеря попало свыше десяти тысяч польских граждан. Репортер не в состоянии забыть, что всё время находится на сплошном огромном кладбище: «А может, здесь лежит наш девятнадцатилетний солдатик из сентябрьской кампании, паренек из моей Варшавы, которым командовал мой дедушка?» Трупы зэков, лежащие в нескольких десятках сантиметров под поверхностью земли, разгребаются бульдозерами в поисках золота, как в репортаже «Бульдозер-мясорубка», а молодежь на террасах, насыпанных землей из могил, жарит шашлыки. В этом отсутствии уважения к умершим Бадер усматривает черту, характерную для жителей Восточной Европы после всех тех депортаций, которые сопровождали Вторую Мировую войну. Точно так же его родители играли на еврейском кладбище в Сохачеве, откуда немцы вывезли евреев в лагеря уничтожения, молодежь из западной Польши ходила на немецкие кладбища, а из Западной Украины и Белоруссии — на польские. Но Бадер отмечает также, что жизнь сильнее смерти. Она способна заново возродиться даже после самых ужасных жестокостей.

В нынешние времена по случаю разных трагических событий можно услышать, что это «второй Освенцим», «второй ГУЛАГ». Некоторые политики в Польше без тени колебаний назвали катастрофу президентского «Ту 154» под Смоленском «второй Катынью». Смоленский сюжет тоже появляется в репортажах Бадера. Часто он вынужден объясняться с рядовыми российскими гражданами по поводу теорий заговора, распространяемых политиками «Права и справедливости», — о том, что российские спецслужбы сбили этот самолет или распылили искусственный туман с целью вызвать катастрофу. Думаю, публикация сборника репортажей «Колымские дневники» напомнит полякам о том, чем действительно были сталинские лагеря смерти, и оградит их от злоупотреблений сравнениями, связанными с тем периодом. Политическим провокациям, назначение которых состоит в том, чтобы поссорить русских и поляков, Бадер противопоставляет память о Колыме — трагическом месте, где в общих могилах покоятся представители обоих народов.

 *

Jacek Hugo-Bader. Dzienniki kołymskie. Wołowiec: Czarne, 2011.

______________________________ 

1 Курсивом здесь и далее — по-русски в тексте. — Пер.

2 Вера Шульц — одна из авторов сборника воспоминаний о лагерях «Доднесь тяготеет. Вып.1. Записки вашей современницы» (М., 1989).

3 Шаламов хотел описать его в романе «Берзин», для которого успел набросать только план (Прим. авт).