Новая Польша 1/2018

Ежи Гедройц — читатель и издатель русской литературы (ч. 1)

Перевод Ирины Адельгейм


Можно с уверенностью утверждать — и множество слов и действий Ежи Гедройца послужат тому доказательством — что для создателя Литературного института и редактора парижской «Культуры» Россия, не только как политическое образование, но также как с трудом поддающийся интерпретации цивилизационно — культурный континуум, представляла собой проблему фундаментальную. Каждый, кому доводилось — хотя бы мельком — заглядывать в архивы Литературного института, осознает, что тема, избранная автором данной статьи, необозрима. Ибо необозримыми представляются источники, которые следует в этой связи исследовать — прежде всего, переписка Редактора. Да, масштабы этой переписки приблизительно оценить можно: речь идет о сотнях тысяч писем. В этом смысле она обозрима, однако мы никогда не сможем говорить о полноте данного корпуса, частично рассеянного по миру, частично уже не существующего.
«Русская литература» — тема, включающая не только писателей, фигурировавших в редакторской вселенной Гедройца, воззрения на их позицию и творчество, но также ряд организаций, издательств, сотрудников «Культуры», издательскую политику Литературного института, его публикации и тексты, планировавшиеся к изданию, библиотеку Института и пути ее расширения, наконец, личные читательские предпочтения Ежи Гедройца — и это, безусловно, далеко не все. В силу масштабности действий Редактора, направленных на улучшение отношений Польши с Россией и поляков с русскими, каждая из перечисленных тем, вне всяких сомнений, заслуживает отдельного исследования.
Скромный характер моей статьи вызван, прежде всего, уважением к материалу, грандиозность которого не только вдохновляет, но и ошеломляет, отсекая возможность панорамного взгляда, синтеза — это потребовало бы, в частности, изучения всей корреспонденции Ежи Гедройца. Поэтому следует особо подчеркнуть, что мои наблюдения основаны на относительно небольшой части сохранившихся источников, я опираюсь на неизбежную, интуитивно представляющуюся очевидной, их селекцию.

Литературные вкусы Ежи Гедройца
Сегодня достоверно известно, что литературное чутье Ежи Гедройца было сформировано не только польской литературой и публицистикой рубежа XIX — XX вв., но также — кто знает, не в большей ли степени — произведениями русской словесности. Анализ отношения к ней Редактора, которое выражено в его высказываниях, и попытка выделить более или менее непосредственно артикулированные мнения о прочитанном стали бы серьезным вкладом в процесс реконструкции основных критериев, которыми пользовался при оценке литературы Гедройц. Приведем фрагмент его воспоминаний:
«Меня всегда увлекала русская литература. Я много читал по-русски, почти столько же, сколько по-польски, то есть очень много. В круг моего чтения входили Достоевский, Леонид Андреев, Розанов. Важнейшим для меня романом Достоевского стали „Братья Карамазовы”. К „Бесам” я относился отрицательно, возможно, потому что это была единственная книга Достоевского, которую я прочитал в польском переводе. Он был так ужасен, что это отвратило меня от самой книги. Я читал советских авторов, в частности Бабеля, и все произведения Пильняка; по причинам, может, не столь литературным, сколько политическим, у меня в памяти осталась его книга о Фрунзе, из-за которой автор впал в немилость. Я также читал Эренбурга, хоть и не слишком его любил. Я вообще старался следить за советской литературой, раздобыть которую мне не составляло особого труда.
В среде русской эмиграции я лично общался, главным образом, с Философовым, издававшим журнал „За Свободу!” Он был человеком очень многосторонним, обладавшим широкими литературными и культурными интересами*. [...] Мое отношение к русскому языку, к русской литературе и поэзии было связано с защитным механизмом. Я предпочитаю русскую поэзию польской. Но при этом я очень боялся, что русская стихия поглотит Польшу»*.

Обрисованные в «Автобиографии» литературные предпочтения Редактора находят частичное подтверждение в его переписке, при этом следует подчеркнуть, что при разговоре о прочитанных «тогда» книгах Ежи Гедройц возвращался памятью лишь к юношеским годам, пришедшимся на межвоенный период, когда он, по его собственным словам, поддерживал дружеские отношения с русской эмиграцией в Варшаве. Не все вышеупомянутые имена, разумеется, впоследствии встречаются и в письмах, которые в большинстве своем содержат комментарии и оценки по горячим следам, то есть касаются текущего литературного процесса. Это, однако, не отменяет того факта, что частично они оставались неизменными — определяя литературные эталоны Гедройца или используясь при сопоставлении тех или иных текстов.
Наиболее ярким примером может служить творчество Федора Достоевского. На протяжении многих лет неизменным оставалось восхищение Редактора «Братьями Карамазовыми». В 1958 году прозаик и драматург Анджей Бобковский с отвращением писал Гедройцу: «Прикованный к постели и креслу, читаю „Братьев Карамазовых” — я совсем плох. За исключением „Великого Инквизитора” это полная безвкусица, театральная, многословная, вялая, воняющая дегтем и христианизированной спермой»*.
Последовал решительный ответ:
«„Братьев Карамазовых” я в обиду не дам. Я, разумеется, являюсь отчасти интеллигентской гнилушкой, но это большой и по-прежнему актуальный писатель. Опасаюсь только, что вы, кажется, не владеете русским, отсюда аберрация образа писателя — я не знаю ни одного хорошего перевода. Это язык странно непереводимый»*.
Через десять с лишним лет, в 1971 году, в письме к Войцеху Скальмовскому* Гедройц напишет: «[...] я подумал — не издать ли „Легенду о Великом Инквизиторе” Достоевского. Я должен освежить ее в памяти, поскольку давно не держал в руках „Братьев Карамазовых”, и хотя это моя самая любимая книга [подчеркнуто мною — П.Б.], на память не всегда стоит полагаться» (15 октября 1971 года). 

«Братья Карамазовы» — любимая книга Ежи Гедройца. Это отдельная тема, которая заставляет строить догадки. Мы не знаем критериев, по которым Редактор оценивал русскую литературу. Мы реконструируем их на основе опосредованных следов, строим гипотезы. Гедройц оставил несколько непосредственных высказываний, но нам не известно — быть может, соответствующие свидетельства будут найдены в будущем — на чем они основывались, чем определялась оценка. На страницах «Культуры» о романе Достоевского с уважением писал Чеслав Милош, наверняка выражая также мнение Редактора:
«[...] нигде вы не найдете такого описания фундаментальных напряжений и конфликтов ХХ века, как в „Легенде о Великом Инквизиторе” Достоевского. Русские поклонники писателя сравнивали мощь этого текста с Евангелием и Откровением Иоанна Богослова, то есть считали, что он столь глубоко проникает в суть человеческого бытия, что никогда не утратит актуальности»*.

Достоевский в «Культуре» напечатан не был, но само намерение и высказанная — в том числе в письмах — оценка «Братьев Карамазовых» подтверждают факт, что книга эта продолжала занимать в сознании Гедройца исключительное место. Интерес к литературе такого рода — поднимающей проблему непредсказуемости человеческой природы, невозможности разобраться в ее сути, проблему отсутствия опоры на универсальные ценности — может удивлять, если мы вспомним любимых польских писателей Ежи Гедройца, в числе которых следует назвать, прежде всего, Стефана Жеромского и Станислава Бжозовского — рациональных идеалистов, писателей общественного долга, которые четко и решительно определяют моральные критерии и в этом смысле являются творцами мира, прямо противоположного тому, в котором обитают отцеубийцы Достоевского. Таким образом, литературные вкусы Редактора нелегко определить, его предпочтения разнообразны, и ошибется тот, кто станет утверждать, будто в литературе Ежи Гедройца интересовал исключительно патриотизм.
Более сложным, поскольку переписка не проливает достаточно света на этот вопрос — представляется отношение Гедройца к «Бесам», также упомянутым в воспоминаниях Редактора. Войцех Скальмовский подозревал, что его неприязнь к этой книге объяснялась не только плохим переводом, но и самим выведенным в романе погруженным в хаос миром*. Объяснение можно найти в цитировавшемся выше письме к Анджею Бобковскому: «В далекой юности, — пишет Гедройц, — я впервые прочитал „Бесов” Достоевского по-польски, и это настолько отвратило меня от романа, что лишь спустя пятнадцать лет, и то с трудом, я заставил себя прочитать его по-русски, и только тогда понял, насколько это великая книга»*. Если считать это мнение искренним, то есть не порожденным желанием любой ценой убедить адресата в величии Достоевского, слова Гедройца исключают домыслы Скальмовского, хотя негативное мнение о «Бесах», выраженное в воспоминаниях, хронологически более поздних, чем письмо, заставляет говорить о переменчивости суждений Редактора или просто об избирательности памяти, сохранившей лишь неприятный осадок от польского перевода. Тем не менее, Достоевский оставался любимым писателем Гедройца.

Леонид Андреев, предтеча русского экспрессионизма, чье имя Редактор в своих воспоминаниях называет рядом с Достоевским, видимо, не играл в жизни Гедройца подобной роли — его произведения в переписке ближайшими сотрудниками не упоминаются. Однако если говорить о письмах Редактора, заставляет задуматься присутствие в них имени Василия Розанова. На этот раз догадки Войцеха Скальмовского представляются верными: он предполагает, что «Розанов» — оговорка Гедройца (такое случалось в более поздние годы) и что он имел в виду Алексея Ремизова, о котором в одном из писем к Мельхиору Ваньковичу (28 ноября 1951 года) писал: «Я в него, в его книги, влюблен»*.

Однако, с другой стороны, не следует исключать, что Гедройц читал Розанова еще до войны, поскольку Юзеф Чапский в письме к Редактору в 1950 году использует определение «розановские» так, словно это термин вполне понятный для них обоих.
Конечно, для Гедройца большее значение имел Ремизов. В начальный период восхищения его творчеством и личностью Редактор писал Константы Еленьскому:
«Посылаю вам в отдельном конверте рукопись Ремизова на французском языке. Мы в него — вместе с Юзеком — буквально влюблены. Это безусловно самый выдающийся и интересный русский писатель»*.
В процитированном Скальмовским письме Редактор признается также: «Я льщу себе мыслью, что читал почти все плюс некоторые рукописи»*. С Ремизовым Ежи Гедройц общался лично, поскольку писатель жил в Париже. Восхищение его творчеством он разделял с Чапским, который считал Ремизова одним из самых выдающихся современных писателей: «Я прочитал сейчас несколько вещей Чорана. [...] Экзотизм! — писал он Гедройцу. — Не ради экзотизма мы читаем Ремизова, а по той причине, что это большой писатель и он сохранил себя в пустыне более русским, чем другие, менее адаптируемым, чем другие, потому что у него хватило сил быть верным и ОДНОВРЕМЕННО любить немецких романтиков или французских сюрреалистов и хватило сил писать, на протяжении восемнадцати лет будучи никем не издаваемым» (без даты).

К «величайшим» писателям, наравне с Прустом и Гомбровичем, относил его также Константы Еленьский.
Среди книг, которые во второй половине ХХ века произвели на Ежи Гедройца наибольшее впечатление, следует упомянуть, прежде всего, воспоминания Надежды Мандельштам. Редактор, должно быть, знал текст по машинописи, ходившей в самиздате, потому что издание книги он планировал еще с конца шестидесятых годов, то есть до публикации ее на Западе — в июле 1968 года Гедройц обращался с просьбой к Чапскому: «Что касается русских: будь так добр, в свободное время напиши несколько слов Резниковой*, напомни ей о том, что нужно раздобыть „Воспоминания” Мандельштам. Если это для нее сложно, пускай даст адрес своей, кажется, двоюродной сестры, у которой есть книга, и если та согласна, я попрошу кого-нибудь из американских знакомых, Тырманда или Иваньскую, чтобы они на месте сделали для меня фотокопию. Еще раз говорю, что не стал бы использовать этот текст, не получив решительное согласие» (24 июля 1968 года).

Первый том воспоминаний Мандельштам вышел в 1970 году в Нью-Йорке в издательстве «Chekhov Publishing House», которое могло быть для Литературного института стратегическим партнером. В ноябре 1952 года Гедройц писал Ваньковичу: «Мне совершенно необходимо короткое эссе, в котором рассказывалось бы о деятельности издательства „Chekhov Publishing House” [...], выпустившего массу русских книг. [...] Мне очень важны как объективный обзор всей их издательской деятельности, так и собственно литературная оценка. [...] Дело весьма срочное, поскольку речь идет не только о моих планах завоевания Форда (это он финансирует), но и о том, чтобы расплатиться за присланные мне рецензионные экземпляры»*.
В пятидесятые годы в «Культуре» вышли четыре текста, в которых говорилось о деятельности нью-йоркского издательства*. Среди его публикаций книга Мандельштам, должно быть, вызывала у Гедройца наибольшую зависть — в марте 1971 года Редактор писал Скальмовскому: «Я в последнее время под впечатлением двух выдающихся книг: „Воспоминаний” Надежды Мандельштам и „Les chênes qu’on abat” Мальро...» (26 марта 1971 года).
Через два месяца он писал Чеславу Милошу: «Уже во второй раз читаю воспоминания Надежды Мандельштам. Что за великолепная книга. Скоро должен выйти второй том»*.
О своем восхищении Редактор почти год спустя говорит также в письме к Милошу: «[...] книга [...] которая произвела на меня огромное впечатление, это Надежда Мандельштам. Я с нетерпением жду второго тома „Воспоминаний” [...] Будь у меня немного денег, я бы охотно издал польский перевод»*.

Второй том воспоминаний Мандельштам, озаглавленный «Вторая книга», действительно вышел в начале 1972 года в Париже (издательство «YMCA — Press»). Уже в июне Гедройц планировал издание обоих томов на польском языке:
«Только что закончил читать гранки II тома Мандельштам, — сообщал он Милошу. — Оба тома настолько потрясают, что я все больше задумываюсь о польском издании»*.

К сожалению, на этот раз Гедройца опередил Лондон — вскоре Редактор с сожалением сообщал своим корреспондентам о предпринятых в Великобритании шагах.
«Очень обидно. Я так радовался изданию Надежды Мандельштам, но, оказывается, в Лондоне этим уже занимается младший Стыпулковский (связанный с Лабендзем)»* — читаем мы в письме к Милошу. Через два месяца информация доходит также до Скальмовского: «[...] издание ее „Воспоминаний” у меня увели из-под носа: Мандельштам издает в Лондоне А.Стыпулковский» (11 августа 1972 года).

В конце концов первый том издательство «Polonia Book Foundation» выпустило лишь в 1976 году под названием «Надежда в безнадежности». Еще до публикации, в 1974 году, Гедройц говорил об издании второго тома: «Между тем, — писал он тогда Милошу, — я убит наповал „Архипелагом ГУЛАГ”, тем более что вскоре появится II том, так что я не могу брать на себя какие — либо новые обязательства. Но появись такая возможность, я бы в первую очередь думал о II томе Надежды Мандельштам»*.

Отдельной книгой мемуары Мандельштам в Литературном институте так и не были изданы. В 1972 году «Культура» (№7-8) напечатала (в анонимном переводе) лишь небольшой фрагмент «Воспоминаний», озаглавленный «Страх». В списке планировавшихся, но по разным причинам не состоявшихся публикаций книга Мандельштам, имевшая для Редактора огромное значение как документ, занимает едва ли не важнейшее место.
По причине отсутствия опытных переводчиков, утверждает Ежи Гедройц, не появились в Библиотеке «Культуры» запланированные и также высоко им оцененные «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. В интервью Барбаре Торуньчик Редактор признавался: «Это одна из наиболее потрясающих книг. В определенном смысле я ставлю ее выше, чем „Архипелаг ГУЛАГ”. Разумеется, она не имеет такого резонанса, прежде всего, политического, она гораздо уже. Но с точки зрения литературной — вне всяких сомнений стоит выше. Однако, помимо расходов, как я уже говорил, проблема в переводчике»*.

Издать книгу Шаламова по-польски предложил Гедройцу Роман Гуль, печатавший ее в своем «Новом журнале». Однако после письма из редакции «Культуры» в этой связи Гуль медлил с ответом — и тогда Редактор попытался раздобыть русский оригинал самостоятельно. В начале 1969 года он писал Михаилу Геллеру:
«У меня до сих пор нет известий от Романа Гуля по поводу „Колымских воспоминаний” Шаламова. Вы не знаете, у кого есть полный текст этих записок? Я мечтаю издать их по-польски» (29 января 1969 года).
Высокую оценку книги, данную спустя годы в процитированном выше интервью, подтверждает письмо Редактора Чеславу Милошу в июне 1969 года: «Что касается русских вещей, обрати внимание на „Колымские рассказы” Шаламова. [...] Это очень талантливо и важнейший документ»*.

Здесь стоит добавить, что Роман Гуль, который с 1966 года был главным редактором вышеупомянутого эмигрантского русского журнала, издавшегося в Нью-Йорке, являлся также автором книг, которые ценил Редактор. В «Автобиографии в четыре руки», в главе, посвященной контактам «Культуры» «вне польского круга» мы читаем: «В среду местной русской эмиграции меня ввел также Юзек. Это привело к знакомству с Романом Гулем, который позже уехал в Нью-Йорк»*.

С 1918 года Гуль находился в эмиграции, сначала в Берлине, затем в Париже, наконец, с 1950 года и до смерти в 1986 — в США. Чапский, который работал в Париже еще до того, как Гедройц перенес Литературный институт во Францию, знал Гуля лично и представил его редакции «Культуры». Однако именно Редактор первым понял, кто такой Гуль и какова ценность его книг, печатавшихся в тридцатые годы в Польше в издательстве «Руй». Еще из Рима, в начале 1947 года, он возмущенно писал Чапскому: «Это просто возмутительно, что ты не знаешь, кто такой Гуль. Очень талантливый человек. В Польше вышли две его книги. О Красных маршалах — очень хорошая. Что касается политического аспекта — ничего не могу сказать»*.

Среди русских книг, которые удалось издать Ежи Гедройцу, и которые произвели на него большое впечатление с художественной точки зрения, следует упомянуть «Доктора Живаго» Бориса Пастернака. Первые шаги в этом направлении Редактор предпринял уже в начале 1958 года. В январе он делился планами с Анджеем Бобковским: «Я хочу издать по-польски „Доктора Живаго” Бориса Пастернака, который сейчас вышел в Италии и будет мировым бестселлером. Это просто бомба. Хотел бы я, чтобы в Польше был такой писатель — большой и одновременно смелый»*.

Об издательских делах, связанных с этой книгой, Гедройц информировал своего корреспондента по горячим следам — через месяц он писал: «Пастернака я пока не издаю, во-первых, у меня нет денег, зато есть жуткие долги. Но самое главное, я жду окончательного решения, выйдет ли книга в стране. Там есть несколько благородных идиотов, которым кажется, что это им удастся. Я должен дождаться официального запрета, который не заставит себя ждать. Впрочем, я рассчитываю на inedita Пастернака, с которым устанавливаю контакт, правда, очень опосредованный, но реальный. Вероятно, для русского номера я раздобуду множество его стихов — не печатавшихся и никому не известных»*.

Во второй половине года публикация казалась все более реальной. В октябре Редактор размышлял о переводе — он с надеждой писал Милошу: «Не напишете ли Вы заметку о Пастернаке в связи с Нобелевской премией и этой кампанией против него? Будь у меня деньги, я бы мечтал, чтобы Вы перевели „Доктора Живаго” вместе с поэтической частью. Но на это нужны огромные средства»*.

Последовал ответ, который Гедройца удовлетворить не мог: «Зося [Херц] спрашивала меня, не переведу ли я стихи Пастернака из „Доктора Живаго”. Я ответил ей честно: до сих пор я никогда не пытался переводить Пастернака, который кажется мне непереводимым. [...] Поскольку вы носитесь с идеей издания „Живаго” по-польски, вынужден высказать еще несколько замечаний. Не думаю, что сейчас это удачная идея — она была бы уместна несколько месяцев назад. Мне кажется, стратегически сейчас „Культуре” имеет смысл «отстраниться» — говорю это, хотя знаю, что Вы мои советы не цените. То есть, в контексте холодной войны, вы должны всеми силами избегать амплуа антикоммунистического издательства, поскольку это ослабит ваше долгосрочное влияние и затруднит деятельность. [...] На „Живаго” вследствие Нобелевской премии и шума, поднятого антикоммунистическими издательствами, в данный момент следует поставить крест. [...] Я лично считаю любую диверсию, во-первых, недостойным шагом, во-вторых, инфантилизмом агентов-идиотов, и меня удивляют смутные поползновения в этом направлении у Вас, редактора журнала, который имеет слишком серьезную репутацию, чтобы пасть так низко. Учтите, это вопрос во многом интуиции, в данный момент издание „Живаго” по-польски будет воспринято [...] как акт против Бориса Пастернака. Гораздо лучше быть на его стороне. [Приписка от руки:] Однако самое главное, что „Доктор Живаго” не кажется мне интересным для польского читателя. Пастернак находится на другом этапе сознания, который у польского читателя уже позади»*.

После отказа Милоша Редактор обращался с этим вопросом к Збигневу Херберту, но тот также отказался. Однако издательский механизм был уже запущен. В ноябре Гедройц сообщал Ежи Стемповскому одновременно с гордостью и беспокойством: «У меня есть авторские права на „Доктора Живаго”, что я считаю большим успехом [...] Однако не знаю, удастся ли мне его издать. Это требует больших денег, и я не очень себе представляю, кто бы мог его перевести, а вопрос срочный. Вероятно, останется только облизнуться»*.

Милош оставался критичным и непреклонным: «Я прочитал стихи Пастернака. Художественно они, с моей точки зрения, неровные, и замысел мне не слишком понятен [...] Даже захоти я, не сумел бы их перевести. [...] Мне очень жаль, но эта поэзия мне чужда, и я не смог бы ее перевести — не за что „зацепиться”. Мне жаль, потому что я не знаю, чтó Вы предпримете, а хотел бы, как Вы знаете, быть Вам полезным. Но я подумал: зачем вам тратить деньги на этот перевод, если он все равно — при величайших моих усилиях и стараниях — не будет хорош, ибо стихи эти непереводимы»*.

Роман был издан в середине 1959 года. В роли переводчика — спринтера выступил сам Стемповский (под псевдонимом Павел Гостовец), стихи перевел Юзеф Лободовский. Уже перед самым выходом книги Гедройц удовлетворенно писал Богдану Осадчуку: «На днях наконец выходит „Д[октор] Живаго”. [...] Я все более убеждаюсь, что это великая и выдающаяся книга, несмотря на все недостатки — прежде всего композиционные»*.

Сразу после издания, в августе, подобным образом оценил роман в письме Гедройцу Херлинг-Грудиньский: «Я внимательно прочитал всего „Доктора Живаго” [...] Еще раз убедился, что роман Пастернака прекрасен, несмотря на все его изъяны» (22 августа 1959 года).
Вскоре после издания книги Стемповский сообщал Редактору из Берна о восприятии книги в Швейцарии: «Что касается „Доктора Живаго”, Вы были правы, ограничившись одним изданием. Слава этой книги на Западе оказалась недолговечной. Недавно я встретил букиниста из Висбадена, который сказал мне, что за праздники продал всего один экземпляр романа»*.

Несмотря на первую реакцию, роман Пастернака стал наиболее популярной из всех изданных Литературным институтом русских книг. Переиздать «Доктора Живаго» Гедройц решился во второй половине шестидесятых годов — он размышлял об этом в конце 1966 года* и в 1967 году напечатал роман. Успех был огромным.

«Книга имеет поразительный успех. Я напечатал 2000 экземпляров и думал, что это запас на долгие годы, а у меня уже осталось всего несколько штук. В эмиграции она, возможно, сыграла свою роль, но чем объяснить внезапный интерес к этой книге в Польше? Ее буквально рвут друг у друга из рук», — писал он Стемповскому*. Когда много лет спустя, в 1980 году, Константы Еленьский готовил статью о «Культуре» для парижского журнала «Ле Деба», Редактор снабжал его необходимой информацией. Перечисляя переводы русских книг, он сообщил, что «Доктор Живаго» выдержал в Институте пять изданий (видимо, Гедройц учитывал также допечатки). Так или иначе, роман стал лучше всего продаваемой книгой русского автора из всех, которые когда-либо напечатала «Культура».

Может удивлять в переписке Редактора отсутствие имен писателей и поэтов, которые, как мы знаем, были ему близки и которых он высоко ценил. В разговоре с Барбарой Торуньчик, Гедройц, когда его спросили о любимых русских писателях, поставил рядом с Достоевским Блока и Мандельштама (очень редко упоминавшихся в его письмах), а также Алексея Толстого — но лишь как автора «Петра Первого».