Новая Польша 9/2006

ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

По­сле кни­ги «Со­се­ди», по­свя­щен­ной мас­со­во­му убий­ст­ву ев­ре­ев в Ед­ваб­ном — в том са­мом мес­теч­ке, где по­сле ус­та­нов­ле­ния фак­тов про­сил про­ще­ния за ви­ну сво­их со­оте­че­ст­вен­ни­ков пре­зи­дент Поль­ши, — Ян То­маш Гросс вы­пус­тил но­вую кни­гу: «Страх» («Fear»), по­ка толь­ко по-анг­лий­ски. Те­ма кни­ги — ан­ти­се­ми­тизм в по­сле­во­ен­ной Поль­ше, осо­бен­но во вто­рой по­ло­ви­не 1940‑х. От­кли­ки не­ко­то­рых кри­ти­ков ха­рак­те­ри­зу­ют­ся нер­воз­но­стью: ав­то­ра об­ви­ня­ют в не­доб­ро­со­ве­ст­но­сти и ме­то­до­ло­ги­че­ских ошиб­ках. Гросс вы­дви­га­ет до­воль­но гру­бый те­зис: то­гдаш­ний ан­ти­се­ми­тизм как про­яв­ле­ние стра­ха, что «ев­реи вер­нут­ся» и по­тре­бу­ют об­рат­но свое иму­ще­ст­во, ко­то­рым за вре­мя вой­ны за­вла­де­ли по­ля­ки. Как обыч­но, за­ве­до­мо не бу­дет не­до­стат­ка в ком­мен­та­ри­ях, ис­поль­зую­щих кни­гу Грос­са для под­тверж­де­ния де­жур­но­го сте­рео­ти­па о по­ля­ках — са­мых за­яд­лых ан­ти­се­ми­тах. Это­го сте­рео­ти­па не ис­ко­ре­нит и та­кой оче­вид­ный факт, что боль­ше все­го де­ревь­ев, сим­во­ли­зи­рую­щих Пра­вед­ных сре­ди на­ро­дов, — 16 ты­сяч — по­са­же­ны в Из­раи­ле в честь по­ля­ков, спа­сав­ших ев­ре­ев.

Поль­ский язык по­сле вой­ны по­ро­дил два тер­ми­на: «по­сле­ев­рей­ское» и «по­сле­не­мец­кое». «По­сле­не­мец­кое» — «ос­тав­лен­ное нем­ца­ми», вы­се­лен­ны­ми из тех мест, где они жи­ли в Поль­ше. А «по­сле­ев­рей­ское» — то, что по­ля­ки (час­тич­но еще в хо­де вой­ны) «унас­ле­до­ва­ли» от ев­ре­ев, ко­то­рых вы­се­ля­ли, а по­том от­прав­ля­ли на уни­что­же­ние. И вот ока­за­лось, что по­гиб­ли не все — не­ко­то­рые воз­вра­ща­лись и тре­бо­ва­ли свое на­зад. Это­го но­вые вла­дель­цы мог­ли бо­ять­ся. И боя­лись. Кста­ти, бо­ят­ся и до сих пор: по­сле 1989 г. в рам­ках ре­при­ва­ти­за­ции на­цио­на­ли­зи­ро­ван­ной ком­му­ни­ста­ми соб­ст­вен­но­сти на­ча­лись по­пыт­ки преж­них вла­дель­цев зда­ний или зе­мель­ных уча­ст­ков вер­нуть свою соб­ст­вен­ность; сре­ди них есть и на­след­ни­ки ев­рей­ских вла­дель­цев.

Ин­те­рес­но пи­шет об этом стра­хе Барт­ло­мей Сен­ке­вич в ста­тье «Вы­вер­ты­ва­ние де­то­на­то­ра», на­пе­ча­тан­ной в еже­не­дель­ни­ке «Впрост» (2006, №13):

«Об­щей чер­той со­об­ще­ний о но­вой кни­ге ав­то­ра „Со­се­дей” бы­ло не­обы­чай­но кри­ти­че­ское от­но­ше­ние как к фак­там, так и к глав­но­му те­зи­су: о по­сле­во­ен­ном поль­ском ан­ти­се­ми­тиз­ме, вы­те­кав­шем из стра­ха. Стра­ха от­вет­ст­вен­но­сти за со­уча­стие в ма­те­ри­аль­ных по­след­ст­ви­ях Ка­та­стро­фы, что со вре­ме­нем пре­вра­ти­лось в не­глас­ный об­ще­ст­вен­ный до­го­вор, со­блю­дав­ший­ся вла­стя­ми ПНР. (...) За­то не был по­став­лен глав­ный во­прос. Прав ли Гросс или нет в це­лом (воз­мож­но, оши­ба­ясь в де­та­лях или рас­смат­ри­вая фак­ты вы­бо­роч­но)? Не ве­дем ли мы се­бя пе­ред ли­цом та­ко­го об­ви­не­ния так, как опи­сы­ва­ет Мон­тень: „Час­то я ви­жу, что лю­ди, ко­гда им предъ­яв­ля­ют фак­ты, пред­по­чи­та­ют до­ис­ки­вать­ся, что за ни­ми сто­ит, а не — ис­тин­ны ли они”. Поль­ша как го­су­дар­ст­во и по­ля­ки как на­ция стал­ки­ва­ют­ся с об­ви­не­ния­ми в ан­ти­се­ми­тиз­ме из­дав­на. Край­ней фор­му­ли­ров­кой это­го об­ви­не­ния ста­ла по­вто­ряе­мая ложь о „поль­ских ла­ге­рях смер­ти” — осо­бо бо­лез­нен­ное и час­тое про­яв­ле­ние этой про­бле­мы. По­это­му ка­жет­ся не­об­хо­ди­мым от­де­лить прав­ду об ан­ти­се­ми­тиз­ме в Поль­ше от обыч­ной лжи и ис­ка­же­ний, что­бы са­мим ус­пеш­но спра­вить­ся с при­зра­ка­ми про­шло­го и бо­роть­ся с ло­жью. По­ка мы са­ми не ста­нем сис­те­ма­ти­че­ски этим за­ни­мать­ся, нам не­из­беж­но при­дет­ся при­бе­гать к обо­ро­ни­тель­ной стра­те­гии ти­па от­кли­ков на по­след­нюю кни­гу Грос­са — шат­ких и увеч­ных. Мы име­ем пра­во по­знать, ка­ко­ва бы­ла дей­ст­ви­тель­ность по­сле­во­ен­ной Поль­ши, с по­мо­щью соб­ст­вен­ной от­ва­ги, а не под влия­ни­ем книг, из­да­вае­мых за океа­ном и ри­ко­ше­том воз­вра­щаю­щих­ся на бе­ре­га Вис­лы. Но в ме­дий­но-пуб­лич­ном про­стран­ст­ве эта те­ма мар­ги­наль­на, и ни­че­го уди­ви­тель­но­го, что Гросс об­ви­ня­ет по­ля­ков в том, что они вы­толк­ну­ли из кол­лек­тив­но­го со­зна­ния по­сле­во­ен­ный ан­ти­се­ми­тизм и его про­яв­ле­ния. На­пом­ним, что без кни­ги Грос­са [«Со­се­ди»] не со­сто­ял­ся бы ри­ту­ал при­зна­ния в ви­не и прось­бы о про­ще­нии по де­лу Ед­ваб­но­го. Ав­тор был тем, кто сде­лал это пре­сту­п­ле­ние до­стоя­ни­ем все­об­ще­го со­зна­ния — не­смот­ря на то, что в то­гдаш­ней по­ле­ми­ке Грос­су ука­зы­ва­ли до­пу­щен­ные им фак­ти­че­ские и ме­то­до­ло­ги­че­ские ошиб­ки. Для нрав­ст­вен­ной оцен­ки пре­сту­п­ле­ния в Ед­ваб­ном они не име­ли зна­че­ния. Есть еще дру­гая сто­ро­на ме­да­ли: мы не ис­поль­зу­ем те эле­мен­ты, ко­то­рые мог­ли бы по­ка­зать ве­ли­чие и ге­ро­изм по­ступ­ков, со­вер­шен­ных пе­ред ли­цом под­лос­ти и зло­дея­ний. Поль­ша — един­ст­вен­ная, под­чер­ки­ваю, един­ст­вен­ная стра­на, где не вы­шел в фор­ме кни­ги спи­сок оте­че­ст­вен­ных Пра­вед­ных сре­ди на­ро­дов: имея боль­ше все­го граж­дан, спа­сав­ших ев­ре­ев, мы не удо­су­жи­лись по­чтить их па­мять».

На­ко­нец, ссы­ла­ясь на свои бе­се­ды с людь­ми, ко­то­рые бы­ли оче­вид­ца­ми по­сле­во­ен­но­го поль­ско­го ан­ти­се­ми­тиз­ма, Сен­ке­вич пи­шет:

«Хо­тел бы я знать, прав­ди­ва ли та кар­ти­на, до­мыс­лен­ная мною по рас­ска­зам лю­дей, с ко­то­ры­ми столк­ну­ла ме­ня жизнь. Я имею пра­во знать, как вы­гля­де­ла со­ци­аль­ная дей­ст­ви­тель­ность Поль­ши по­сле Ка­та­стро­фы и бы­ло ли то, о чем я слы­шал (...) от­дель­ны­ми про­ис­ше­ст­вия­ми или пра­ви­лом. Хо­тел бы я это ус­лы­шать, про­чи­тать у ис­то­ри­ков, из­даю­щих свои кни­ги по-поль­ски, и ана­лиз их тру­дов на стра­ни­цах по­пу­ляр­ных СМИ, сде­лан­ный с та­ким же вни­ма­ни­ем, ка­кое бы­ло уде­ле­но но­вой кни­ге Грос­са».

Это не един­ст­вен­ный во­прос в те­ме поль­ско-ев­рей­ских от­но­ше­ний, ко­то­рый ждет опи­са­ния и до­ку­мен­та­ции. Дав­но уже мое вни­ма­ние ос­та­нав­ли­ва­ет­ся на том, что ли­те­ра­ту­ро­ве­ды, осо­бен­но ис­то­ри­ки ли­те­ра­ту­ры меж­во­ен­но­го пе­рио­да, так ма­ло за­ни­ма­ют­ся ев­рей­ской ли­те­ра­ту­рой в Поль­ше тех вре­мен (не­за­ви­си­мо от то­го, на ка­ком язы­ке она со­зда­ва­лась; во­прос, на­столь­ко су­ще­ст­вен­ный, что, на­при­мер, твор­че­ст­во Бру­но Шуль­ца, пи­сав­ше­го по-поль­ски, не­ко­то­рые ев­рей­ские ли­те­ра­ту­ро­ве­ды вклю­ча­ют в ев­рей­скую ли­те­ра­ту­ру) и не за­ме­ча­ют, что со­зда­вав­шая­ся в Поль­ше ев­рей­ская ли­те­ра­ту­ра — а не за­бу­дем, что из это­го кру­га вы­шел хо­тя бы (ог­ра­ни­чим­ся этим при­ме­ром) бу­ду­щий но­бе­ли­ат Иса­ак Ба­ше­вис Зин­гер, — в не­ма­лой сте­пе­ни вдох­нов­ля­лась поль­ской ли­те­ра­ту­рой и со­су­ще­ст­во­ва­ни­ем в про­стран­ст­ве поль­ской куль­ту­ры. Пре­крас­ный при­мер та­ких свя­зей — твор­че­ст­во Ав­ра­ама Суц­ке­ве­ра, по­эта, свя­зан­но­го с груп­пой «Юнг Виль­не» («Мо­ло­дое Виль­но»), дей­ст­во­вав­шей в ны­неш­ней сто­ли­цы Лит­вы в то же са­мое вре­мя, что и груп­па «Жа­га­ры», в ко­то­рой уча­ст­во­вал Че­слав Ми­лош — спус­тя мно­гие го­ды пе­ре­во­див­ший Суц­ке­ве­ра, но то­гда не под­дер­жи­вав­ший ни­ка­ких кон­так­тов со свои­ми ев­рей­ски­ми ро­вес­ни­ка­ми в ли­те­ра­ту­ре. Лишь не­дав­но, в 2005 г., вы­шла по­свя­щен­ная этой про­бле­ма­ти­ке кни­га Ио­ан­ны Ли­сек «Юн­ге Виль­не», а так­же ан­то­ло­гия по­эзии ев­рей­ско­го аван­гар­да тех лет на иди­ше, со­став­лен­ная Ка­ро­ли­ной Ши­ма­няк («Вар­шав­ский иди­шист­ский аван­гард», 2006), — ин­те­рес­ный ана­лиз обе­их книг на­пе­ча­тан в по­свя­щен­ном но­вым кни­гам при­ло­же­нии к «Ты­год­ни­ку по­вшех­но­му» (2006, №32).

Речь идет не толь­ко о во­про­сах ис­то­ри­че­ско­го ха­рак­те­ра. У них есть про­дол­же­ние и в на­ше вре­мя. Это по­ка­зы­ва­ет об­шир­ная ста­тья Ка­ро­ли­ны Фа­му­ской «„Мо­жет, кто-ни­будь зна­ет, кто я”: ли­те­ра­ту­ра труд­но­стей с са­мо­со­зна­ни­ем», на­пе­ча­тан­ная в по­след­нем (XVI‑м) вы­пус­ке вы­хо­дя­ще­го в Тель-Ави­ве еже­год­ни­ка «Кон­ту­ры», снаб­жен­но­го под­за­го­лов­ком «Из­бран­ная про­за и по­эзия из­ра­иль­ских ав­то­ров, пи­шу­щих по-поль­ски». Ав­тор пи­шет:

«Не­со­мнен­но (...) поль­ская сло­вес­ность в Из­раи­ле со­зда­ет спе­ци­фи­че­ское в со­цио­ло­ги­че­ском ас­пек­те ка­че­ст­во. В тра­ди­ци­он­ном ли­те­ра­ту­ро­вед­че­ском по­ни­ма­нии ее до­ста­точ­но за­пи­сать в ка­те­го­рию поль­ской ли­те­ра­ту­ры, как это де­ла­ют с т.н. эмиг­рант­ской ли­те­ра­ту­рой; взгляд с точ­ки зре­ния со­цио­ло­гии ли­те­ра­ту­ры тре­бу­ет это опи­са­ние уточ­нить. Ес­ли поль­ско-ев­рей­скую куль­ту­ру мож­но по­ни­мать как поч­ву, на ко­то­ром раз­ви­ва­лось яв­ле­ние, на­зы­вае­мое (...) поль­ско-ев­рей­ской ли­те­ра­ту­рой, то поль­скую сло­вес­ность в Из­раи­ле сле­до­ва­ло бы при­знать про­дол­же­ни­ем этой ли­те­ра­ту­ры».

Так мож­но рас­смат­ри­вать хо­тя бы по­эти­че­ское твор­че­ст­во Ген­ри­ка Грин­бер­га (бо­лее из­вест­но­го как про­за­ик), ко­то­рый со­зна­тель­но да­ти­ру­ет свои сти­хи в за­ви­си­мо­сти от их зву­ча­ния то по хри­сти­ан­ско­му, то по ев­рей­ско­му ка­лен­да­рю. Од­на­ко Грин­берг жи­вет в США. К пи­са­те­лям, жи­ву­щим в Из­раи­ле, Фа­му­ская пред­ла­га­ет при­ме­нять тер­мин «поль­ско-из­ра­иль­ская ли­те­ра­ту­ра»:

«Этот тер­мин мож­но рас­смат­ри­вать как уточ­не­ние на­зва­ния „поль­ско-ев­рей­ская ли­те­ра­ту­ра”. В обо­их слу­ча­ях вто­рая по­ло­ви­на при­ла­га­тель­но­го от­но­сит­ся не к язы­ку, а к на­цио­наль­ной или го­су­дар­ст­вен­ной при­над­леж­но­сти».

Под­чер­ки­вая, что пи­са­те­ли в Из­раи­ле се­го­дня не все­гда со­зна­ют, что про­дол­жа­ют тра­ди­ции поль­ско-ев­рей­ской ли­те­ра­ту­ры, она от­ме­ча­ет:

«Од­на­ко не­со­мнен­ный куль­тур­ный и эк­зи­стен­ци­аль­ный дуа­лизм осо­бо­го, не­ред­ко дра­ма­ти­че­ско­го ха­рак­те­ра по­зво­ля­ет свя­зы­вать друг с дру­гом два эти яв­ле­ния: меж­во­ен­ную поль­ско-ев­рей­скую ли­те­ра­ту­ру и поль­ско-из­ра­иль­скую сло­вес­ность».

Речь при этом идет не о вто­ро­сте­пен­ных пи­са­те­лях — до­ста­точ­но вспом­нить та­ких ав­то­ров, как Лео Лип­ский, Ида Финк, Ре­на­та Яб­лон­ская, Ирит Амель. Не­ма­ло­важ­но и то, что пи­са­те­лей, при­бы­вав­ших из ди­ас­по­ры, осо­бен­но по­сле окон­ча­ния вой­ны, не все­гда встре­ча­ли в Из­раи­ле с рас­кры­ты­ми объ­ятия­ми. Их «двой­ная» на­цио­наль­ная при­над­леж­ность ста­но­ви­лась ес­ли не уг­ро­зой, то хо­тя бы тер­ни­ем в гор­до­сти соб­ст­вен­ным го­су­дар­ст­вом, ко­то­рую взра­щи­ва­ли из­ра­иль­ские пер­во­по­се­лен­цы:

«Для по­ни­ма­ния ус­ло­вий раз­ви­тия поль­ско-из­ра­иль­ской ли­те­ра­ту­ры важ­но учи­ты­вать об­ще­ст­вен­но-по­ли­ти­че­ский кон­текст ис­то­рии со­здан­но­го в 1948 г. го­су­дар­ст­ва. Силь­ный пат­рио­тизм из­ра­иль­тян по от­но­ше­нию к го­су­дар­ст­ву, за­вое­ван­но­му с тру­дом и час­то на­хо­дя­ще­му­ся в опас­но­сти, так или ина­че вы­нуж­дал их к кон­фрон­та­ции с при­вя­зан­но­стью к сво­ему про­шло­му, ос­та­вав­ше­му­ся в кру­гу воз­дей­ст­вия дру­гих тра­ди­ций и куль­тур. И тут вста­ет во­прос не­пре­рыв­но­сти са­мо­со­зна­ния, для ко­то­ро­го па­мять и при­ятие сво­его про­шло­го весь­ма су­ще­ст­вен­ны».

В за­клю­че­ние ав­тор пи­шет:

«Из­ра­иль, ко­то­рый для од­них был лю­бо­вью с пер­во­го взгля­да (...) для дру­гих (со­став­ляв­ших боль­шин­ст­во) — оп­ти­маль­ным ре­ше­ни­ем жиз­нен­ных про­блем, а для не­ко­то­рых — толь­ко „удоб­ной ав­то­бус­ной ос­та­нов­кой в Азии”, иг­ра­ет ог­ром­ную роль в ре­чи о на­цио­наль­ной при­над­леж­но­сти, ве­ду­щей­ся в поль­ско-из­ра­иль­ской ли­те­ра­ту­ре. Ав­то­ры в боль­шин­ст­ве про­ти­во­сто­ят сте­рео­ти­пам и на­вяз­чи­вым идео­ло­ги­ям, ус­мат­ри­ва­ют не­до­стат­ки и до­сто­ин­ст­ва стра­ны и жи­ву­щих в ней лю­дей. Их от­но­ше­ние час­то ха­рак­те­ри­зу­ет­ся двой­ст­вен­но­стью».

И еще од­на под­глав­ка поль­ско-ев­рей­ских су­деб: во­прос куль­ти­ви­ро­ва­ния в Поль­ше на­сле­дия ев­рей­ско­го твор­че­ст­ва на поль­ском и ев­рей­ском (глав­ным об­ра­зом на иди­ше) язы­ках. На про­тя­же­нии де­ся­ти­ле­тий эта сло­вес­ность в Поль­ше за­мал­чи­ва­лась: до­ста­точ­но вспом­нить труд­но­сти с пуб­ли­ка­ци­ей в ПНР про­из­ве­де­ний та­ких по­этов, как Вла­ди­слав Шлен­гель (уце­лев­ший в вар­шав­ском гет­то сбор­ник его сти­хо­тво­ре­ний «Что я чи­тал умер­шим» из­дан ста­ра­ния­ми Ире­ны Ма­це­ев­ской), или боль­ше де­ся­ти лет ожи­даю­щей вы­хо­да в свет ан­то­ло­гии ев­рей­ской по­эзии, со­став­лен­ной Са­ло­мо­ном Лас­ти­ком и Ар­ноль­дом Слуц­ким. Не пе­ре­из­да­на став­шая бу­ки­ни­сти­че­ской ред­ко­стью ан­то­ло­гия сти­хов, по­свя­щен­ных Ка­та­стро­фе «Песнь со­хра­нит­ся», со­став­лен­ной Ми­ха­лом Бор­ви­чем и вы­шед­шей не­боль­шим ти­ра­жом в 1947 го­ду. Так что на са­мом де­ле поль­ско-ев­рей­ская ли­те­ра­ту­ра еще ждет серь­ез­ной ра­бо­ты: мно­гие ав­то­ры, то­же пи­сав­шие по-поль­ски, но не пуб­ли­ко­вав­шие­ся в глав­ных пе­рио­ди­че­ских из­да­ни­ях меж­во­ен­но­го пе­рио­да, ос­та­ют­ся не­из­вест­ны­ми. Не­из­вест­на и Ме­ла­ния Фо­гель­ба­ум, ко­то­рой по­свя­тил ста­тью Ле­шек Жу­лин­ский в гдань­ском еже­квар­таль­ном жур­на­ле «Ми­го­та­ня, пше­яс­не­ня» («Ми­га­ния, про­блес­ки», 2006, №2). Ста­тья на­зы­ва­ет­ся «Еще од­на ра­на. Па­мя­ти Ме­ла­нии Фо­гель­ба­ум». Ав­тор пи­шет на ос­но­ве со­бран­ных им све­де­ний о не­из­вест­ной по­этес­се:

«От Ка­та­стро­фы про­шло шесть де­сят­ков лет. Но в мрач­ном „спи­ске по­лег­ших” про­дол­жа­ют по­яв­лять­ся но­вые име­на. Ис­то­рия, слов­но на ар­хео­ло­ги­че­ских рас­коп­ках, об­на­ру­жи­ва­ет для нас но­вые жерт­вы. Та­кие „рас­коп­ки” стоя­ли за те­ле­фон­ным звон­ком па­ни Яд­ви­ги Мос­то­вич. Ра­зу­ме­ет­ся, я за­ин­те­ре­со­вал­ся сбор­ни­ком и уже че­рез не­сколь­ко дней дер­жал в ру­ках „Тет­радь из гет­то в Лод­зи” Ме­ла­нии Фо­гель­ба­ум, по­этес­сы, ко­то­рая ос­та­лась жить в па­мя­ти гор­ст­ки сво­их дру­зей. Кем бы­ла она?

Ро­ди­лась Ме­ла­ния 5 ию­ня 1911 го­да. Бы­ла ода­ре­на не та­лан­том, а мно­ги­ми ху­до­же­ст­вен­ны­ми та­лан­та­ми: за­ни­ма­лась жи­во­пи­сью, скульп­ту­рой, пи­са­ла сти­хи и эс­се. Зна­ла ис­то­рию ис­кус­ст­ва. В Litz­mann­stadt Ghet­to (лод­зин­ское гет­то) она по­па­ла вме­сте с семь­ей, как и боль­шин­ст­во лод­зин­ских ев­ре­ев. (...)

Ме­ля бы­ла ту­бер­ку­лез­ни­ца. Со­стоя­ние здо­ро­вья ухуд­ша­лось. Во вре­мя ли­к­ви­да­ции гет­то ее вы­вез­ли — на но­сил­ках — в Ауш­виц-Бир­ке­нау, где она по­гиб­ла в га­зо­вой ка­ме­ре в день при­ез­да — 1 ав­гу­ста 1944‑го. Ей бы­ло 33 го­да. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя На­хман Зо­на­бенд на­шел на тер­ри­то­рии гет­то две тет­рад­ки со сти­ха­ми Ме­ли (...).

Все, что ос­та­лось от Ме­ла­нии Фо­гель­ба­ум, дру­зья пе­ре­да­ли в де­по­зит в ва­шинг­тон­ский На­цио­наль­ный му­зей Ка­та­стро­фы. Мне из­вест­но, что кро­ме тек­стов, опуб­ли­ко­ван­ных в „Тет­ра­ди”, есть еще гор­ст­ка не­на­пе­ча­тан­ных. Сти­хи Ме­ли (по-поль­ски — ве­ро­ят­но, толь­ко по-поль­ски она их и пи­са­ла) по­ра­жа­ют: их фор­ма, лек­си­ка, то­наль­ность от­хо­дят от тра­ди­ци­он­но­го „ка­но­на” ев­рей­ской по­эзии (...). Ме­ля бы­ла та­лант­ли­вой и ори­ги­наль­ной по­этес­сой. Ес­ли бы ей да­но бы­ло вы­жить и пи­сать мно­гие го­ды, ее твор­че­ст­во мог­ло бы стать осо­бым зве­ном со­вре­мен­ной по­эзии».

Вспо­ми­на­ет­ся, что во вре­мя вой­ны один из са­мых ода­рен­ных, еще со­всем юных по­этов, ко­то­рым вско­ре пред­стоя­ло по­гиб­нуть, на­пи­сал о меж­во­ен­ной по­эзии, что она на три чет­вер­ти бы­ла чуж­да «ду­ху сей зем­ли», — он имел в ви­ду по­этов ев­рей­ско­го про­ис­хож­де­ния, та­ких как Лесь­мян, Ле­хонь, Ве­жин­ский, Сло­ним­ский, Ту­вим. Да вот толь­ко их по­эзия ока­за­лась для поль­ских тра­ди­ций не­обы­чай­но важ­ной. Мож­но ли ее на­звать поль­ско-ев­рей­ской или ев­рей­ско-поль­ской ли­те­ра­ту­рой? На так по­став­лен­ный во­прос я не на­хо­жу ра­зум­но­го от­ве­та. И бо­юсь, что в та­кой фор­му­ли­ров­ке этот во­прос ста­но­вит­ся опас­ным как для по­ля­ков, так и для ев­ре­ев. Ра­зу­ме­ет­ся, «на­цио­наль­ность» ли­те­ра­ту­ры обыч­но оп­ре­де­ля­ет­ся язы­ком: твор­че­ст­во Джо­зе­фа Кон­ра­да, хоть он и был по­ля­ком, при­над­ле­жит анг­лий­ской ли­те­ра­ту­ре. Но это не так про­сто: не все, что на­пи­са­но по-анг­лий­ски, — анг­лий­ская ли­те­ра­ту­ра.

____________

Конкурс "НП" - Рецензия и полемика

написать в редакцию