Новая Польша 6/2017

О книге Мечислава Порембского «Польскость и размышления»

Когда-то Анна Порембская, описывая в письме к подруге занятия своих ученых знакомых, обозначила профессию своего мужа так: «что касается Метека, то он занимается тем, что размышляет».

 

Чем же за свою долгую жизнь «занимался» профессор Мечислав Порембский? Теорией искусства и теорией информации, логикой и театром «Крико», семиотикой и Гроттгером, математикой и Матейко, всегда и неизменно рождающимся вокруг него и часто с его вдохновляющим участием — искусством. Искусством близких друзей: Кантора, Новосельского, Бжозовского, художников Краковской группы, членом которой он сам являлся. И искусством более дальним, например, Пикассо, с которым он в какой-то момент расстался. А кроме того, он жил «в этой стране» с ее культурой, историей, судьбой. Во всем этом, однако, он, по сути, «занимался тем, что размышлял».

Здесь я подвожу генеральный итог. Краковское «Выдавництво литерацке» запланировало целый цикл книг, составленных из давних, недавних и самых последних статей Мечислава Порембского. Первая книга цикла вышла под названием «Польскость как ситуация».

Сфера польскости

Кто сегодня пишет о «польскости»? В годы военного положения по инициативе независимых кругов среди художников провели опрос, в котором спрашивали о чувстве «польскости». Кто сегодня задает такие рискованные вопросы? «Польскость», как кажется, скомпрометирована популистскими лозунгами и лепперовским галстуком*, присвоена католическо-патриотической риторикой, сплавлена с ксенофобскими страхами, выветрена, как флаги, которые вывешиваются по поводу любого площадного протеста, расхватана на нужды публицистики, в лучшем случае — пристыжена припоминаемыми ей грехами. Однако вопрос о польскости нужно поднимать, особенно сейчас, ведь чтобы «войти в Европу» необходимо определить собственную идентичность. Не для того, чтобы защищаться ею от предполагаемой угрозы. Просто чтобы знать и чувствовать. Понимать, кто ты, особенно при встрече с другими.

Кажется, Мечислав Порембский пишет о «польскости» не обращая внимания на повсеместное злоупотребление этим словом. Если, как он, смотреть на «сферу польскости в мире событий» с широкой перспективы тысячелетней истории и охватывать взглядом пространство от рыцарских замков до кресовых боевых отрядов, то они, действительно, могут показаться незначительными инцидентами. «Ситуацию, называемую польскостью, — пишет Порембский, — обусловливает — по крайней мере, как я это вижу — существование (частично единой, частично живущей в диаспоре) духовной общности, которую сплачивают некие исторически сложившиеся символы, с которыми она отождествляет свое настоящее, свое будущее и свое достоинство». Символы, соопределяющие границы и сферу польскости, это МЕСТА, КНИГИ, КАРТИНЫ, ЗВУКИ, ВКУСЫ, ЦВЕТА. Рефлексия над ними приобретает различный характер, поскольку размышления Порембского никогда не ограничиваются одной областью, одним методом, одной системой.

МЕСТА называет топография изобильного края Длугоша*. КНИГИ указывают на символообразующую роль языка, а также напоминают о том, что самую лучшую, не только нашу, фантасмагорию просвещения написал по-французски граф Ян Потоцкий, а наш кодекс моральных обязанностей Конрад сформулировал на английском. И что «современные живые и мертвые границы нашей польскости расширяют не только Парницкий и Кусьневич, Милош и Конвицкий, не только Бучковский и Стрыйковский, но и написанные на идише рассказы Исаака Зингера, а также формально принадлежащий к немецкой литературе «Жестяной барабан» уроженца Гданьска Гюнтера Грасса». Этот пример лучше всего показывает, что «полькость» в понимании Порембского — это часть европейского сообщества, никогда не определяемая по принципу свое/чужое.

С КАРТИНАМИ у нас не особенно сложилось — не без сожаления констатирует Порембский-искусствовед. Но несмотря на эту нехватку он пытается очертить сферу польской иконографии, начиная от сакральных образов Ченстоховской и Остробрамской мадонн до XIX века, когда живопись была у нас возведена в ранг национального и пророческого искусства, и наконец, до современности: «карнавально-поминального Кантора, сарматского Бжозовского, православного Новосельского» и других близких ему художников. Что касается ЦВЕТА — Порембский напоминает, как давно и как многие считали красно-белый своим гербом, однако нашими национальными цветами они стали сравнительно недавно, только при последнем сейме Царства Польского, который утвердил их 4 февраля 1831 года, спустя две недели после свержения династии Романовых.

В этом проявляется любовь профессора к точным наукам: «белый — реакция на солнечный свет физической субстанции, которая рассеивает и отражает все виды солнечного излучения; красный — подобная реакция субстанции, которая рассеивает и отражает только излучение в пределах от 620 до 700 мм». Но цвета — это не только физические явления, существует также соответствующая категория психических и логически-языковых явлений, наконец, существует еще одна сфера — «та, в которой красно-белый холст, знак, графика становятся символами, объединяющими вокруг себя — а в каких-то случаях и создающими — определенное более или менее крупное человеческое сообщество». Лишь упомянув о ВКУСАХ и ЗАПАХАХ, особым вниманием Порембский их как-то не удостоил. Может, и к лучшему. Что в этих сферах сплачивает наше сообщество? Вкус водяры и «чудный аромат» бигоса?

 

«Грех уныния»

Но вернемся к серьезным вещам. «Наше особое положение в Европе, — пишет далее Порембский, — обусловило формирование одной существенной черты, характерной для таких, как наша, исторически сложившихся ситуаций — постоянного чувства угрозы». Здесь же он всячески предостерегает от одностороннего понимания этой угрозы, которая составляет также существенный элемент польского «культа мученичества». Порембский указывает на то, что наряду с угрозой польскости существует также опасность со стороны самой польскости, опасность, которую наша апологетическая история не замечала и замечать не хотела, и которую мы начинаем осознавать только сейчас, видя обиды и травмы наших соседей — «молодых государств». Речь идет не только об угрозе экспансии. Это также опасность привлекательности, в основном, культурной, которая не переставала иметь значение даже во время разделов Польши.

И наконец, самая большая опасность — угроза польскости со стороны самой польскости и угроза польскости как отказ от нее. Что касается первой — «мало что здесь можно было бы дописать после Гомбровича, Виткация». А вторая? Это бегство — внутри страны или за ее пределами — в мещанскую приземленность или в «грех уныния». Удушливый в своей безнадежности фрагмент «Живых камней» Берента замыкает рассуждения о «польскости как ситуации». Диагноз ли это? Или предостережение? Ответа нет. «Такова ситуация — »?

 

 В поисках гармонии

Ответ можно искать в других текстах книги. Перед нами — своего рода солилоквиум, монолог, разговор с самим собой, который автор ведет на протяжении двадцати лет. Книгу открывает речь, которую Мечислав Порембский успел произнести на прерванном введением военного положения Конгрессе польской культуры. Успел, поскольку в программе оно стояло в субботу, 12 декабря. Сейчас мы читаем этот текст с особым чувством, осознавая драматизм момента (в отсутствии этого понимания обвинял собравшихся выступавший в тот же день Анджей Вайда). И мы не перестаем задавать вопрос: насколько «эта страна», представленная тогда Порембским как «гигантский банкрот», изменилась? Вернули ли мы — как он говорил — хотя бы какую-то пространственную и духовную («по сути, это одно и то же») гармонию?

Но — спросим, выходя за пределы рассуждений Порембского — было ли что возвращать? Где и когда искать в Польше эту гармонию, которая заставляет прокладывать улицы и дороги, планировать площади, ровно возводить трубы, огораживать, наводить порядок, заботиться о том, что есть, проявляя уважение к старому, вместо того, чтобы с гордыней нуворишей вводить новое? В средневековых городах, построенных по немецкому уставу? В Комиссии доброго порядка*, в недолговечных урбанистических инициативах, предпринятых в первые годы Царства Польского? Порембский указывает на «градоборческие» факторы. А существует ли вообще польская «градотворческая» традиция? В чем причина пространственного хаоса Варшавы? Только ли в недоразвитости в XIX веке, в военных разрушениях и в «скоростных» автодорогах, построенных Гереком, кстати, рассыпающихся на глазах? Двадцать лет тому назад Порембский на конгрессе говорил о необходимости тотальной инспекции страны «от замусоренных вершин Татр до загрязненных волн синей Балтики». Что сделано в этом направлении в Третьей Речи Посполитой?

Рисуя «этой страны картину (двенадцать лет спустя)», Порембский, как и все тогда, был полон веры: «что бросается в глаза, так это то, что багаж, кровью, потом ли, мухлежом ли вырванный у той обанкротившейся страны, начинает как-то заново укладываться, упорядочиваться, стабилизироваться». Бетонитовые стены штукатурятся, примитивные «кубики» домов, уродующие деревенские пейзажи, меняют форму, обстраиваются, накрываются крышей, многополосные магистрали, которые так не любил Порембский, обрастают «вполне приемлемо» заправками, гостиницами, барами. «В этом чувствуется какая-то мысль о будущем, какая-то возвращающаяся вера в то, что можно выжить». Хуже обстоят дела в архитектуре, где «шанс — и такое в истории случается редко — получили лишь создатели сакральных объектов. И в пейзаж страны прочно вошли удивительные сооружения. Костелы-районы и костелы-крепости, костелы-бункеры и костелы-палатки, костелы-лодки и костелы-дискотеки. Ежи Новосельский, который в этом разбирается, уверяет, что это костелы времен апокалипсиса, огражденные от зла, места самообороны, размноженная версия Urbs Jerusalem Beata* конца света». И они останутся, даже когда развалятся массивы многоэтажек.

 

 

Страна халтуры?

Такой (не слишком лучезарный) оптимизм просвечивал у Порембского 10 лет назад. А сегодня? «Сегодня — это когда?» — спрашивал он на искусствоведческой конференции, посвященной «Искусству сегодня». Профессор вернулся здесь к своим давним рассуждениям о «границах современности», которые спустя несколько десятков лет нуждаются в пересмотре. Произнося свою речь в ноябре 2001 года, он хотя и говорил в основном об искусстве последних пятидесяти лет, но задавал вопрос, «которого сложно избежать. Вопрос, как все это соотносится с тем, что произошло недавно, 11 сентября 2001 года. Что это означало. Для меня, по крайней мере, знаменитая фраза из «Мертвого класса» Кантора — «вот и война» — прозвучала так, как будто ничего с той поры, со времени первой, потом второй войны, со времени самого спектакля не изменилось. Хотя изменилось все. Все. Изменился и постоянно меняется окружающий нас мир, меняется его иконосфера». Так видит Порембский новую польскую иконосферу (напомним, это понятие когда-то ввел именно он): «Наши новые метрополии пока все еще не окрепли, в становлении их пространства — живительный хаос, полнейший переход к сверхкоду. Не надо далеко ходить. Достаточно, если вам это по пути, заглянуть на варшавские окраины, хоть бы в Тархомин. Здесь все стоит поперек, пост-корбюзьеровский спальный район обрастает постмодернистским эклектизмом. Есть и более престижное, индивидуальное жилье. Целые районы. Я когда-то следил за его трансформациями, сегодня и здесь я вижу много нового. Уже не виллы «в пикассах», не аркады лоджий, недавно еще модные. Теперь преобладает дворянская тема. Крыльцо, колонны. «Старопольское поместье по американской лицензии» — рекламирует строительная фирма. 

Может быть, этот рекламный щит — суть новой польской ситуации? Пытаясь описать этот новый «непредставленный мир» (беспомощность литературы и кино перед «процессом трансформации» — это отдельная тема), Порембский не останавливается на внешнем виде. «Я хожу по этим прекрасным районам, в самой Варшаве или в далекой провинции, и думаю: это снаружи. А что внутри? Есть ли там место для картин?». Это вопрос критика, внимательного к судьбе современного искусства. Но хотелось бы спрашивать дальше. Что в головах? Что в сердцах? Старопольскость по американской лицензии? Или — как пишет Порембский в другом месте — «самодовольная самомистификация»? «Мы остались «среди своих», и нам немного страшно» — говорил он много лет назад. Как сегодня выглядит «свое», этот невралгический пунктик нашей идентичности? Или, если позаимствовать выражение друга профессора, Тадеуша Ружевича, сегодня эта страна — «помойка, полная жизни и сюрпризов»? Или, скорее, страна вездесущей халтуры, в том числе и духовной, где «все поперек»? 

Рассуждая о «польскости» и ее стереотипах, не обойтись без романтических мотивов. Их мы найдем в обширной рецензии на экранизацию «Пана Тадеуша». «Что такое романтизм в представлении современных поляков — прошу не спрашивать. Не знаю». Но — «жаль было бы, если бы его у них совсем не было» (кстати, здесь могла бы получиться очень интересная дискуссия Порембского с Марией Янион). Но что сделать, чтобы примером молодого польского романтизма был не Пимко*, а Пигонь* и его советы? В этом исключительно теплом, сердечном тексте взгляды Порембского на «польскость» сопоставляются с архипольской архипоэмой в той форме, в которой снял ее Вайда и сыграли актеры, возвращающиеся — он это подчеркивает — к своей «публичной» роли. Однако польскость всегда оказывается частью великой традиции, как возвращение Яцека Соплицы — возвращением Одиссея или бальзаковского Вотрена.

 

 

Польские гномы

Эти сюжеты, выдернутые из богатой и разнородной книги, могут создать впечатление, что Порембский склоняется к текущей, чуть ли не злободневной публицистике. Ничего подобного. Прежде всего, он сторонится идеологи и политики. «Что-что, а понятие родины не должно быть политизировано» — утверждает он, и это мнение парадоксальное лишь на первый взгляд. Но даже схватывая лежащие на поверхности эфемерные явления современности, профессор остается ученым, «занимающимся размышлениями». Ученым с невероятной разносторонней эрудицией, которой он сам полушутя, полусерьезно играет.

Уникальные черты его слога и мысли видны на примере рассуждения о логике гномов. Исходной точкой для них служат детские книги, прежде всего — «История о гномах и сиротке Марысе»*. Порембский зачисляет гномов в область «четвертой религии», где нашли приют разные стародавние поверья, предрассудки, предчувствия, обряды». А затем приводятся Гуссерль, Ингарден, Хвистек, Виткаций, Левинас… За ними следует внучка профессора, согласная, как это свойственно детям, принять к сведению особый статус гномов.

Трехзначные (и более) логические высказывания — идея Яна Лукасевича*. «Для описания мира гномов, однако, — заявляет Порембский, — эта система не особенно годится. Кажется, здесь подошла бы трехзначная, но иная, чем у Лукасевича, логика. Чтобы ее охарактеризовать, я буду, как обычно в таких случаях, использовать таблицу, в которой ноль (0) будет означать ложь, единица (1) — истину, а половина (1/2) — третье значение. Ее в крайнем случае можно назвать полуистиной, хотя речь идет вовсе не о половинчатости, а именно о чем-то третьем, что не является ни ложью, ни истиной, но о чем говорят». Профессор всегда любил графики и таблицы. Его студенты никогда не забудут схему «стилеобразующего, четырехмерного, 16-тифазного, бинарного (0,1), нормализованного пространства», описывающую «программы, поэтики, позиции, стили» современности в рамках довольно сложной идеальной структуры. Логические матрицы, описывающие гномов, гораздо проще. Вывод же — бесспорный: Конопницкая была права, «гномы есть на свете». Добавим — польские, разумеется. Какие еще могли столько натворить.

2002

 Перевод Анастасии Векшиной

 

 

Мария Попшенцкая (1942) – историк-искусствовед, специалист в области искусства XIX века

Мечислав Порембский (1921 – 2012) – критик, теоретик и историк искусства XIX и XX веков