Новая Польша 4/2003

ЛЕТОПИСЕЦ

Януш Андерман (род. 1949) дебютировал в 1975 г. повестью «Игра в испорченный телефон», очень хорошо принятой как литературной критикой, так и читателями. Не меньшим успехом пользовалась его следующая книга «Игра на промедление». Происходящие в обоих произведениях события, главный участник которых — слоняющийся по Кракову аутсайдер, — великолепная иллюстрация быта и нравов коммунистической Польши. Наделенный абсолютным слухом рассказчик, фиксируя живую речь, будь то язык улицы, канцелярит или пьяное бормотание, блестяще передает атмосферу того времени.

Во второй половине 70-х Андерман вошел в состав редакции издававшегося нелегально ежеквартального литературного журнала «Пульс»; во время военного положения он был интернирован, провел несколько месяцев за решеткой, а затем уехал в Лондон, где работал, в частности, в эмигрантском издательстве «Пульс». Тогда же он напечатал сборник рассказов «Край света», где не только описана абсурдная действительность страны, управляемой генералами, но и в кривом зеркале показана среда оппозиционеров.

«Фотографии» (2002) — попытка обобщить разного рода опыт послевоенной Польши. Рассказчик случайно обнаруживает в подвале чемодан, «как оказалось, набитый фотографиями. Главным образом семейными, снимками нескольких поколений; многих из этих людей, навечно застрявших на бумаге, как мошки в желтом кусочке янтаря, я уже не могу узнать». Некоторые снимки сделаны самим автором, на иных он присутствует, то есть фотографировал кто-то другой. Таким образом, очевидно, что перед нами не полный комплект, а некая выборка; небезынтересны принципы выбора, его критерии. Тем более что налицо стремление уловить ритм перемен, происходивших в польской действительности вплоть до последних дней — как в самой Польше, так и в эмиграции, как в официальных, так и в оппозиционных кругах. Стилистика повествования указывает на один из важнейших критериев составления коллекции картин — принцип личного свидетельства. Кроме того, рассказчик старается отождествить себя с автором, чем подчеркивается сходство собранных в книге текстов с репортажем (которым, впрочем, Андерман раньше занимался).

Второй критерий — принцип непрерывности личного опыта, вписанного в контекст опыта социального и исторического. Здесь нет места интимности — даже в наиболее соответствующей этой формуле зарисовке под названием «Дедушка ксендз» история семьи рассказчика сплетена с его реальной судьбой: «Фамилия дедушки была Яжембский. Яжембские — это много поколений скрипачей-виртуозов и педагогов. Первый в династии, как гласит семейное предание, — Адам Яжембский, композитор и поэт, придворный капельмейстер короля Владислава IV. Эта должность указывает на некую связь между мной и Марианом Брандысом, в „Дневниках” которого я прочитал, что один из его предков был лекарем при дворе Владислава IV. Так что они должны были быть хорошо знакомы; сейчас я это запишу, обрадовался Мариан Брандыс, когда я позвонил ему и сообщил эту новость». Здесь трудно отделить вымысел от реальности: так или иначе, Мариан Брандыс, сам, впрочем, занимающийся литературным репортажем, — фигура вполне реальная.

Рассказы Андермана — отрывки, мгновенные крупные планы, анекдоты, отражение собственного опыта, причем особый упор делается на его общественную и политическую окраску. Следует также обратить внимание на их поколенческий аспект — не случайно автор отводит много места бывшему редакционному коллективу краковского «Студента» или писателям, примыкавшим к группе «Тераз» [«Сейчас] (в которую входили, в частности, Адам Загаевский и Юлиан Корнхаузер), — хотя, разумеется, не стоит рассматривать эту серию крупных планов как образ целого поколения. В результате складывается не лишенная иронического оттенка картина литературно-художественной жизни ПНР, в которую вкраплены трогательные описания среды, близкой к Комитету защиты рабочих, и судьбы тех, кто в 80 е оказался в эмиграции. Здесь много литературных «портретов» — как индивидуальных, так и коллективных; иногда автор не ограничивается рамками одного рассказа, а, как в случае с прекрасным писателем Иренеушем Иредынским, «разбрасывает» зарисовки по нескольким не связанным друг с другом текстам. В итоге мы получаем своеобразную мозаику — наблюдений? признаний? — в процессе чтения складывающуюся в панорамную картину, в которой — независимо от сопутствующих «комментариям к снимкам» ретроспекций или отступлений, опережающих развитие событий, — соблюден хронологический порядок.

Следуя за ходом событий, формирующих судьбу героя-рассказчика-автора «Фотографий», мы отдаем себе отчет в том, что описаны они постфактум и уже стали на свой лад «историческими». Рассказчику отлично известно, куда все эти события приведут в дальнейшем: возможно, и поэтому, повествуя о себе и своем опыте, охватывающем без малого полвека нашей истории, он неизменно остается самим собой.