Новая Польша 10/2018

Две встречи с Вагнером

Фото: Andrzej Zborski/FOTONOVA

15 V 1963. В специальном номере журнала «Рух музычны», выпущенном к 150-летию Рихарда Вагнера.

 

Летом 1929 года, по дороге из Парижа в Краков, я остановился в Байройте. Оперный театр был закрыт, так что я пошел посмотреть виллу Ванфрид, но и здесь ворота оказались заперты.

Стемнело, но я настойчиво стучал. Вышел, ворча, сторож или садовник. В это время посетителей уже не пускают. Из окна выглянула какая-то пожилая женщина.

— Что случилось?

— Молодой человек говорит, что он проездом из Парижа, хочет войти.

— Из Парижа? Пускай подождет.

Я подождал, пока женщина спустилась вниз - это продолжалось довольно долго.

— Vous venez de Paris?* — спросила меня старушка — я только теперь разглядел, что стоящая передо мной женщина годится мне в прабабушки.

— Да, я музыкант, учусь в Париже, мне бы хоть заглянуть...

— Молодой музыкант, из Парижа… — Старушка выглядела растроганной. — И как теперь в Париже? Много концертов?

— Иной день и десяток наберется, — поддержал я беседу. Мы уже подходили к дому, женщина спрашивала, что я хочу увидеть. Однако темнело быстро, так что я попросил только показать мне, где находится могила Вагнера.

— Могила моего мужа... Я провожу вас. — Однако произнеся эти слова, она остановилась. Мы уже зашли за угол. Женщина подняла тонкую трость:

— Идите прямо, туда.

Я не знал, уходить мне или остаться с дочерью Листа, госпожой д'Агу, женой Ганса фон Бюлова, secundo voto* госпожой Вагнер. Хотелось прошептать, если не воскликнуть: «Так вы еще живы?!» Но старушка осталась у дверей, а я пошел дальше, бормоча какие-то благодарные слова.

Козима! Так я разговаривал с девяностодвухлетней Козимой, которая знала их всех?! Тех, чьи ноты занимают полку у моего рояля?!

В следующее мгновение я уже стоял у толстой отполированной каменной плиты, под которой покоился автор «Тристана».

Спустя тринадцать лет, зимой, на рассвете, немецкий солдат вел меня под дулом пистолета к немецкому кулаку, за чьими коровами, телками и быками я должен был ухаживать — в общей сложности несколько десятков голов скота. В полдень меня позвали в дом и в холодных сенях показали две миски. В одной была каша для собаки, в другой — для меня. На каждой порции лежал кусок шкурки от сала.

Собачка весело подбежала, помахивая дворняжьим хвостиком и — о чудо — вместо того, чтобы броситься к своей миске, подошла ко мне. Я услышал раздраженный голос бауэрши, призывавший ее к порядку. Не пристало песику общаться со столь презренным существом, как этот славянский солдат. Но собачка продолжала ластиться. Я погладил ее, бауэрша прикрикнула: «Сента!» Я отдал шкурку от сала Сенте, дочери Даланда, и та осталась со мной. Бауэрша потеряла терпение. Это провокация! «Ein Frecher Pole»*, — услышал я. Еще бы, оголодавший ободранец — и подкармливает немецкого песика. Но мой слух уже был далеко, я больше не слышал голоса бауэрши. Положив руку на голову Сенты, я прислушивался к звукам баллады: «Видали ль вы корабль в морях?»*, а когда шел в поле и ветер дул с Северного моря: «В морях, отверженец земли», — продолжал я мысленно темы раннего Вагнера из «Летучего голландца».

А теперь я думаю о воротах виллы Ванфрид, о Сенте и Северном море, о волнах моря вагнеровской музыки, богатого, переполненного разрывающими его звуками, об этом народе, среди которого я провел пять лет, странных, мертвых, заставивших меня обращаться мыслями к ариям Страстей Господних: «Erbarme dich»*.

Козима, Изольда, Сента, песни Тристана на слова Матильды Везендонк, и эти холодные сени, с теплой собачьей головой — что бы сказал на это старик Вагнер, что бы сказала Козима? Она бы, вероятно, предпочла сказочку о Сенте воспоминаниям Матильды Везендонк!

Из книги: Z. Mycielski, «Postludia», Kraków 1977

Перевод Ирины Адельгейм