Новая Польша 4/2018

Выписки из культурной периодики

В статье под заголовком «Марты», опубликованной на страницах «Политики» (№ 10/2018), Марцин Колодзейчик делится воспоминаниями участника и свидетеля событий, связанных со студенческим бунтом в Польше 50 лет назад. Этот бунт, если быть точным, начался с демонстрации после того, как цензура сняла со сцены «Дзяды» Мицкевича в постановке Казимежа Деймека — спектакль, подготовленный, между прочим, в рамках празднования… пятидесятилетия Октябрьской революции: «Последнее представление «Дзядов» давали в театре «Народовы» 30 января 1968 года. Сразу же после спектакля началась студенческая демонстрация — «Независимость без цензуры», «Хотим культуру без цензуры». Протесты организовали так называемые коммандосы — группа студентов, в которую входили, в частности, Адам Михник, Яцек Куронь, Генрик Шляйфер, Барбара Торунчик, Северин Блюмштайн, Ян Литынский, Александр Перский. Группа известна была тем, что неожиданно появлялась на университетских торжествах и конференциях, чтобы, вызвав открытую дискуссию, обнажать ложь и несостоятельность официальной партийной пропаганды. Милиция разогнала манифестантов, избивала дубинками, 35 человек арестовали».

Я принимал участие в этой демонстрации. А несколько дней назад встретился, спустя 50 лет, с приехавшим из Нью-Йорка другом, отсидевшим после манифестации, как и я, два месяца. Сегодня он — профессор физики. Мы много рассуждали о наших собственных судьбах и судьбах наших товарищей. Если бы нам тогда кто-то сказал, кем через полвека станет Адам Михник, сегодня шеф «Газеты выборчей», или Барбара Торуньчик, выпускающая свой ежеквартальный журнал «Зешиты литерацке», не говоря уже о собственных наших жизненных путях, то мы не только бы ему не поверили, но даже, возможно, сочли опасным безумцем или провокатором, а вероятно, сатириком со слишком сильным воображением. Причем одни продолжали свои поиски той самой «независимости без цензуры» в условиях «реального социализма», укрепленного всего через несколько месяцев вторжением войск Варшавского пакта в Чехословакию и подавлением «Пражской весны», другие — в эмиграции, в которую их вытолкнуло антисемитское воинство. Так или иначе, но тогдашние демонстрации были тем, что сформировало позиции нашего поколения как формации. Но также и самим фактом наглядно показало ложность вбиваемого нам в те времена в сознание человеконенавистнического тезиса о существовании неоспоримых законов истории.  

Но читаю дальше: «8 марта в полдень во дворе Варшавского университета начался организованный студентами сход в защиту гражданских прав и за восстановление в университете отчисленных по политическим причинам товарищей. (…) В какой-то момент (…) во двор въехало несколько автобусов с надписью «экскурсионный». Вышли мужчины в штатском — как потом оказалось, сотрудники Моторизованной поддержки гражданской милиции ЗOMO и Добровольного резерва гражданской милиции OРMO, а также так называемый рабочий актив; они набрасывались на людей, выхватывали из толпы и увозили. А во второй половине дня прибыли уже регулярные силы ЗOMO во всей экипировке для умиротворения — те уже били всех без разбора». Как известно, из-за этого «умиротворения» через всю страну прокатился долгосрочный шквал протестов, причем не только студенческих.

В статье Колодзейчика рассказывается о судьбе одного из участников тех событий, тогда студента-политехника, Кшиштофа Топольского, осужденного на полтора года тюрьмы, которого вынудили, вместе со всей семьей, к эмиграции: «Семейство Топольских встретилось в Стокгольме в декабре 1969 года. Оттуда поехали в Канаду. Кшиштоф занялся автомобильным бизнесом, заработал миллионы, организовал помощь для «Солидарности» в Польше, но это уже тема для отдельной повести. В Польшу его пригласили в 1988 году — как ни в чем не бывало, пришел атташе из консульства в Торонто с приглашением. Это был первый знак, что времена изменились и что он для властей уже не еврей-сионист, а бизнесмен польского происхождения. Запомнил, каким образом несколькими годами позже был представлен вице-премьером Генриком Горышевским на одном из заводов, где должен был вести дела: «Прошу любить и жаловать, председатель Топольской, другая вера, другая порода, другая религия… а думает…» Кшиштоф Топольской возвратился в Польшу на постоянное место жительства в 1990 году. Причиной была женщина, ставшая затем женой, большая любовь. О возврате польского гражданства никогда никого не просил: «Я не буду просить о чем-то, что мне не разрешили вывезти. Предложение о восстановлении в гражданстве поступило от президента Квасневского». А на вопрос, кем себя чувствует сейчас, Кшиштоф Топольской отвечает: «Я поляк еврейского происхождения, и вопрос моего происхождения для меня — дело чести». 

Невозможно очистить и изолировать студенческий бунт 1968 года от мощного, позорного контекста, который составляла антисемитская кампания — наглядная не только в средствах массовой информации, но проявившаяся и во множестве индивидуальных выступлений и высказываний. И эту кампанию нельзя из Марта-68 устранить, как и редуцировать то, что она стала причиной исхода польских евреев. На это обращает внимание Петр Пазиньский в интересной статье «След следа» на страницах «Тыгодника повшехного» (№ 11/2018): Историки и публицисты обоснованно указывают на сходства студенческого Марта и студенческих волнений во Франции, Италии или ФРГ. Словом, на контркультурное измерение Марта. В этом много правды. И здесь, и там выступило со своим словом поколение людей, родившихся уже после войны, ставших двадцатилетними и стихийно бунтующих против социальной и политической действительности, которую расценивали как угнетательскую и лицемерную. И здесь, и там бастовали, спорили, писали воззвания, дрались с полицией, предлагали новое общественное устройство. Конечно, масштабы репрессий были несопоставимы: на Западе выступления не завершились измеряемыми в годах приговорами для «предводителей» и «закоперщиков», как это происходило в Польше или в Чехословакии. В Париже или Лондоне не выступали против мощной чужой империи — скорее уж, в антиколониальном жесте, ликвидировали империю как таковую. Даже одно это отличает «парижский май» от унылого, завязшего в зиме «варшавского марта». Но есть еще разница демографических процессов. Если во второй половине 60-х годов охваченные волнениями Рим, Париж или Лондон уже переставали быть, вследствие приезда эмигрантов из бывших колоний, этнически однородными городами, то Речь Посполитая, лишенная восточных окраин и евреев, окончательно перестала быть мультикультурной страной. Март пришелся на середину чрезвычайно важного десятилетия 1965–1975, когда взрастала и формировалась новая Польша: мононациональная и гегемонистская «Польша Ковальского», в которой все одинаковы. (…) Преимущества такого положения вещей (государства одного народа и одной религии, расположенного в границах Королевства Пястов, полагаемых естественными и «современными») пропагандировали, независимо друг от друга, первый секретарь ПОРП Эдвард Герек и примас кардинал Вышинский. Это поразительное единомыслие, основанное на убеждении, что в гомогенности сила, — тоже наследие Марта, сопутствующее польской политике и общественной жизни по сей день и даже набирающее силу по мере того, как образ «Речи Посполитой многих народов» перемещается в чулан, а его место все чаще занимает закрытое национальное государство».

Все это имело и имеет сейчас свои следствия, выражением которых становится язык пропаганды, определенный профессором Михалом Гловинским как «мартовская болтовня». Здесь обязателен раздел на своих и чужих, поскольку «свойскость» в польском ее издании часто основывается на демонстрации мартирологических сюжетов. Об этом пишет в указанном выше номере «Политики» Петр Осенка в очерке «Мартовская пропаганда»: «Разоблачению скрытых врагов сопутствовала демонстративная забота о добром имени Польши. Мартовская пропаганда нападала на достижения польских философов и социологов, указывая, что те концентрируются на правах и свободах отдельной личности — «индивидуализме и эгоизме» и недооценивают «силу национального духа». «Космополит лишен патриотических чувств», — разоблачала пресса. Целью сионистского заговора должна была стать профанация национальной мартирологии и уничтожение памяти о героическом прошлом. (…) Мартовская пропаганда представляла собой доказательство прочности определенных ментальных клише, оживающих в различные периоды. Обозначала также огромные усилия со стороны властей предержащих для собственной легитимизации посредством обращения к господствующим в обществе ресентиментам. Борьба с «сионистом» отнюдь не была лишь идеологическим ритуалом, а напротив: ленивая, безликая пропаганда гомулковского периода приобретает в ходе этой кампании неожиданную прыть. Рискну выдвинуть тезис, что для многих людей — даже тех, кто давно уже избавился от иллюзий относительно действительного характера строя, — перспектива чего-то вроде национальной революции представлялась соблазнительной. Март 1968 года — это не только большая чистка, но и огромный, совершенно спонтанный приток новых членов в ПОРП. «Антисемитские лозунги, прикрываемые под разными масками, но объединенные своим популистским и антиинтеллигентским содержанием, попадали в изувеченные слои общественного сознания намного эффективнее в сопровождении патриотической риторики», — писала историк Кристина Керстен».

Предыдущий мой обзор завершался цитатой из интервью, которое дал газете «Жечпосполита» председатель Национального движения и одновременно депутат Сейма Роберт Винницкий, убеждавший, что в нынешней атмосфере «рекрутинговая машина» его партии идет полным ходом и привлекает массу молодых адептов. Действительно, с этими машинами что-то не «в порядке», они работают, скорее, «для порядка»: советник президента Анджея Дуды профессор Зыбертович изобрел недавно нечто под названием МНБ, что расшифровывается как Машина Нарративной Безопасности. Конечно, самое главное — это конструирование этих нарративов. Один из знакомых, который по случаю 50-летия Марта прибыл на соответствующие торжества, заверил, что никто сегодня «не использует осознанно» антисемитской терминологии. Что ж — порядок слов в предложении важен. Я бы сказал, что «осознанно не использует».