Новая Польша 12/2017

Реализм случайности в историях Конрада

Встречи с Конрадом (9)

Когда Т.С. Элиот использовал в качестве эпиграфа к «Полым людям» цитату из «Сердца тьмы», могло показаться несколько удивительным, что он выбрал именно этот фрагмент: сообщение — на ломаном английском, безымянного персонажа — о смерти Куртца. Однако как раз эти слова заключают в себе заряд, взрывающий сюжетное напряжение повествования Конрада, и являются неотъемлемой чертой его творчества, напоминая, что ближе всего к правде и реальности тот, кто признает, как мало о них знает.
Повесть не лишена автобиографизма. В мае 1890 года Джозеф Конрад получил должность капитана маленького парохода, ходившего по реке Конго и принадлежавшего флоту Бельгийского акционерного общества торговли с Верхним Конго. В Африке Конрад находился с июня до октября 1890 года, когда болезнь — лихорадка и ревматизм — заставили его отказаться от командования кораблем и работы в Африке. Однако не стоит отождествлять автора с его героями. Конрад вел «Дневник путешествия по Конго», в который записывал свои наблюдения над территорией, погодой, практическую информацию — без личных комментариев и замечаний философского характера. На польском языке этот дневник был опубликован лишь в 1974 году в журнале «Наутология».
Вне всяких сомнений, именно тогда будущий писатель увидел своими глазами суть деятельности белых колонизаторов, яростно сражавшихся за влияние и конкурировавших друг с другом, поскольку на рубеже веков колониальная экспансия усилилась вследствие вступления в игру новых игроков — Германии, Италии, Бельгии, США и Японии. Через десять лет после своего путешествия Конрад написал произведение, которое отсылает к тому опыту и, несмотря на скромные масштабы, считается шедевром мировой литературы. Повесть может быть интерпретирована в различных аспектах и контекстах: как расчет с колониализмом, критика европейской цивилизации, история несчастной любви, экономическое повествование о последствиях имущественного неравенства, наконец как исследование опасности — и еще десятками других способов.
Путешествие Марлоу к торговой станции в верховьях реки, вглубь черного континента — путешествие не только торговое. От встреченных по пути людей герой узнает о существовании Куртца, человека «замечательного». Все восхищаются им, хотя никто не может точно сказать, в чем заключается его привлекательность. Одни ценят его успехи в добыче слоновой кости — самой лучшей и в самых больших количествах. Других пленяет голос и манера речи Куртца, третьих интригует то, каким образом он подчинил себе «дикарей». Никто не может назвать себя его другом, никто также не признается открыто в зависти к его положению, и, тем более, в страхе. О том, что Куртц обременителен, Марлоу узнает из случайно подслушанного разговора служащих. Марлоу все более заинтригован, а то, что он, в конце концов, видит, ужасает его. Он знакомится с Куртцем, уже больным, забирает его, как его просят, на корабль, где тот в конце концов умирает, прошептав напоследок: «Ужас! Ужас!» Парадоксальным образом Марлоу становится хранителем памяти Куртца, даже заботится о его добром имени, прибегая с этой целью ко лжи. Встретившись с «нареченной» Куртца, Марлоу поражается ее представлениям о возлюбленном. Для нее Куртц — человек, которого нельзя не любить. Она ничего не знает о его жизни в Африке, о его преступлениях и истерзанных нервах. Марлоу говорит ей то, что она жаждет услышать: будто Куртц умер с ее именем на устах.
Куртца, вне всяких сомнений, можно назвать успешным человеком. Решимость, лидерские черты и благоприятные обстоятельства позволили ему подняться на вершину, ни с кем не считаясь и воплощая все свои идеи. Для прочих служащих Общества торговли слоновой костью он сделался недостижимым образцом. Один из агентов преувеличенно восхищается Куртцем, называя его в разговоре с Марлоу «посланцем милосердия, науки и прогресса», который к тому же является единственным серьезным кандидатом на должность вице-директора фирмы. Никого не удивляет и не возмущает его жестокость, его методы. Молодой русский, фотограф, который искренне обожает Куртца, к своему знакомству с ним относится всерьез, твердит, будто Куртц показал ему мир, изменил образ мыслей. Отношение юноши абсолютно бескритично, поскольку он полагает, будто на столь исключительную личность не распространяются нормы и законы, обязательные для простых смертных. Куртц не удовлетворился успехом в делах, его не радовали ни деньги, ни уважение. В своем автокреационизме он пошел значительно дальше: занял среди «дикарей» место Бога, которому следует воздавать почести. Устраивал ночные танцы, заканчивавшиеся не описанными в повести церемониями, включавшими жертвоприношения.
Демонический Куртц, цель миссии Марлоу, абсолютный повелитель туземцев, хоть и был всего лишь «чиновником» континентального торгового общества, внушавший страх не только в Африке, но и на материке — просто умирает. Жизнь или не-жизнь идет дальше, читателя поражает не столько конкретный герой, сколько тот факт, что любое действие влечет за собой последствия, причем не только для виновника. Сознание, что каждый поступок чреват последствиями, которые невозможно до конца предвидеть и контролировать, невозможно предсказать их масштабы — вселяет ужас. Подобный взгляд на мир — как изменчивый конгломерат причин и следствий, желаний и разочарований, решений и случайностей, которые трудно отделить друг от друга — представляется характерным для всего творчества Конрада. Писатель многократно акцентирует моменты, когда случайность, неправильное понимание ситуации, незнание языка и культуры, не осознанное и не артикулированное желание определяют судьбу не только главного героя, но и всего мира в целом (пускай даже речь идет о мире художественном). Реализм Конрада заключается в отражении не действительности как таковой, а того, насколько сложно и рискованно судить о происходящем.
Куртц, герой «Сердца тьмы» — яркий пример подобного понимания реализма. Исследователи посвятили немало внимания самому происхождению персонажа. Жан-Обри с присущей ему наивностью связывает Куртца с реальным Жоржем Антуаном Кляйном, молодым французом, агентом общества в Стэнли Фолз — тяжело заболевшего дизентерией, его взяли на борт «Руа де Бельж», где он умер и был похоронен в Чумбири. Его фамилию, измененную затем на Куртц, можно обнаружить в рукописи «Сердца тьмы», однако нет никаких оснований утверждать, будто что-либо, кроме присутствия и смерти на корабле, связывает этого человека с демоническим героем повести. Джерри Ален усматривает аналогию с известным в 1888-1890 гг. членом экспедиции Стэнли Мортона, британским майором Эдмундом Бартелотом; Норман Шерри указывает на сходство с высокопоставленным чиновником Общества торговли с Верхним Конго, британцем Артуром Ходистером. Ханна Арендт видит прототипа Куртца в Карле Петерсе, немецком охотнике за колониальными приключениями, тогда как Адам Хохшильд подмечает поразительные аналогии с бельгийцем Леоном Ромом, капитаном «Форс Пюблик», которого Конрад мог встретить в Леопольдвиле в августе 1890 года. Все гипотезы представляются имеющими право на существование, однако Конрад мог и не воспользоваться этими источниками: моделью ему послужила, с одной стороны, литературная и философская традиция, с другой — поведение и судьбы многих европейцев в Африке.
С точки зрения конструкции повести, Куртц является движущей силой рассказа Марлоу, перед которым была поставлена цель — разыскать Куртца. Однако никто не располагает полной информацией о Куртце, в результате создается иллюзия, будто найти его и привезти в Европу — задача простая и обыденная. Чем ближе торговая станция, тем большим количеством сведений и догадок Марлоу располагает, однако все они недостоверны, неполны и происходят из не вполне легальных источников. Это всего лишь сплетни, подслушанные разговоры, домыслы, опирающиеся на обрывки фраз, стереотипное мышление, заставляющее выстраивать представления о человеке на основе фрагментарной информации, а при появлении реальных фактов — приспосабливать их к имеющемуся образу, подгонять детали к иллюзорному целому.
Если бы не проблемы, виновником которых оказывается Куртц, Марлоу, вероятно, не получил бы работу. Конечно, он сам находился в сложном положении — несмотря на опыт и хорошую репутацию, не мог найти службу. Помогла ему в этом тетка, изображенная человеком чрезвычайно наивным, лишенная в повествовании имени, загадочно влиятельная. Она совершила то, чего не удалось сделать никому из знакомых Марлоу мужчин — добилась для племянника работы. Марлоу, человек со стороны, не владеющий контекстом и не понимающий сути проблемы, прекрасно подходил для этой трудной миссии. Получив работу «по рекомендации», он, согласно неписанному закону благодарности, оказался обременен моральным долгом, принуждающим к высшей степени лояльности. Не будь Марлоу принят на судно, он не смог бы участвовать в судьбе Куртца, которого отправило в Конго то же торговое общество. Таким образом, Марлоу, повествователь и герой романа, становится соучастником судьбы Куртца, «в создании» которого «участвовала вся Европа». Марлоу просто искал службу — отнюдь не приключение всей жизни, однако оказался свидетелем того, о чем не мог ни говорить, ни молчать, отсюда его игра, а точнее демонстрация на метауровне, что он не столько рассказывает о реальности, сколько, согласно ему только ведомым принципам, распространяет ряд правд о ней. Конрад нередко играет подобным образом с читателем, провоцирует, показывает и фатум, и случай, не объясняя, какой же из факторов сыграл решающую роль.
Сообщение о смерти Куртца было жестко раскритиковано Чинуа Ачебе, который увидел в этой ситуации лишь подтверждение того, что писатель связывает зло, смерть и деградацию с туземцами, африканцами, то есть элемент расистского мировоззрения. Исследователи структуралистской школы сосредоточились на других проблемах, усмотрев в этой сцене момент модификации существующего порядка. В упорядоченном мире о смерти хозяина, местного лидера, должен сообщить его ближайший сотрудник, заместитель, второе лицо. Важно, кто сообщает и важно, в какой форме. В повести Конрада нарушены оба эти принципа. Роль героя, который находит мертвого Куртца и объявляет о его смерти, ограничивается исключительно этим действием. Слуга не является вторым человеком после хозяина — и использование такого приема, как слом культурного кода в силу не расовых, а социальных причин, возвышает раба. Кроме того, он остается безымянным и, что представляется еще более важным, — не осознает своей роли. Конрад в очередной раз показывает, что судить о реальности — задача чрезвычайно сложная.
Тем более, что внимание привлекает то, что привлекательно, а привлекательно то, что таинственно. Даже если тайна представляет собой не более чем иллюзию, манит и обманывает сама ее аура. Если сказать, что один алчный агент торгового общества запугал и, используя физический террор и методы психологической манипуляции, полностью подчинил себе местных жителей — в этом не будет ничего увлекательного. Куртц, в сущности, просто убивал, грабил и мучил, как это делали многие другие. Однако его жилище окружал забор из кольев с насаженными на них человеческими черепами — демонстрация силы и твердости, эстетики преступления и жестокости, а также знак бесцеремонного приближения к загадке смерти. Куртц жаждал «выдрать душу Африки», выведать ее тайну. Он сам создал свою позицию при помощи нагромождения загадочности. Куртц не принадлежал ни к числу местных, ни к числу колонизаторов. Партнеров по торговому обществу он интриговал своими контактами с «дикарями», «дикарей» — самим фактом, что, будучи белым, он не похож на других. Он создал собственный образ — человека таинственного, исключительного и сильного, способного реализовать любой план и любое намерение. Человека, которому ничто не может помешать. Куртц поддался созданной им самим иллюзии — а ситуация, когда дезориентированный человек сам начинает верить в ложь, придуманную для окружающих, всегда драматична. Кроме того, это подтверждает, что зло прекрасно камуфлируется девальвирующейся тайной. Оно привлекает, а затем подавляет своей загадочностью. Обещает разгадку, чтобы в результате лишь отдалить от нее. Быть может, это производная убеждения, будто привлекательно то, что оригинально, и миф оригинальности, исключительности становится очередным орудием зла, которое то ловко использует для придания себе большей привлекательности. Куртц никому не подражал, он жаждал сам определять новые пути и модели поведения, хотел подняться над всеми — над колонизаторами и колонизованными, над всем обществом. Уже на пороге смерти он твердил: «Моя нареченная, моя слоновая кость, моя станция». Все было его. Он чувствовал себя хозяином мира, поэтому не могло быть никого другого, с кем бы он себя сравнивал. Куртц даже мысли не допускал, что умножает существующие испокон века ритуалы жестокости, ничем не отличаясь от жаждущих власти завоевателей. Его исключительность стала иллюзией, на фундаменте которой он выстроил свою диктатуру. Ничем больше.
Возвращаясь к фигуре Марлоу как распространителя правд о мире: Конрад сознательно провоцирует читателя — если участник, свидетель событий, получает право манипулировать доступной ему информацией, мало того — не скрывает этого, то какими же прерогативами пользоваться доверием располагает писатель? Писатель, который хочет, чтобы его читали и который хочет восстановить справедливость по отношению к зримому миру, если воспользоваться формулировкой самого Конрада. Автор «Сердца тьмы» подчеркивает, что не берет на себя роль мессии, роль лидера какой-либо группы, даже роль того, что объясняет мир, он отказывается от обязательства воспитывать читателя в какой-либо области — воспитание заключается скорее в том, чтобы научить того смотреть, узнавать (как писатель лаконично сформулировал: «to make them see», «заставить их увидеть»), научить мужеству ставить вопросы и смело смотреть в лицо неизбежной банальности.
Вероятно, сегодня это можно назвать перформативным измерением литературного произведения, однако представляется, что точнее было бы прислушаться к голосу писателя, для которого предметом рефлексии было не только восприятие литературного произведения, игра с читателем. Конрада интересовало восприятие мира, выходящее за рамки эпистемологической или этической рефлексии, поскольку как писателя его интриговала возможность выражения, являющегося не проецированием реальности, а отражением — во всей ее случайности, непредсказуемости, ее мерцающем в тумане свечении.