Привставшие с колен

Марцин Светлицкий. Фото: Анджей Пилиховский-Рагно

«Привставшие с колен»* — название новой книги Марцина Светлицкого, словесная игра, отсылающая к лозунгу, призывающему «Встать с колен» — квинтэссенции политической программы правящих кругов. Собранные в книге короткие истории складываются на рассказ об одиночестве частного человека, пристально наблюдающего за окружающей его действительностью и не слишком настроенного шагать со всеми в ногу. Но в то же время эти заметки позиционированы автором как поэтические произведения: «И это не дневничок, не записная книжечка и тому подобное дерьмо». В самом деле, тут очевидна некоторая метаморфоза по сравнению с предыдущим творчеством автора, который разбивал свои тексты на поэтические строчки, о чем и идет речь в стихотворении «Ох»: «Ох, как бы это все. Прекрасно выглядело. Разбитое на строчки». Однако, разумеется, есть веские причины, по которым «все это» не было разбито на строчки.

Вся книга представляет из себя неделимое целое, при этом ее поэтическая структура, в отличие от сборников короткой прозы, в своей фрагментарной прерывистости парадоксальным образом сохраняет неуловимую, хотя одновременно и очень выразительную связность. В этом сборнике Светлицкий извлекает окончательные выводы из логики собственного высказывания. Вот, к примеру — в первом предложении открывающего книгу стихотворения «Два слова» читаем: «В начале были два слова». И действительно: название первого произведения — это два слова, но игра продолжается, поскольку мы тут же замечаем, что начало процитированного предложения состоит из двух слов. Это сильный зачин.
Далее Светлицкий пишет: «Позднее появилось одно слово». Благодаря этому простой на первый взгляд мир начинает усложняться, тем более, что значение этого слова остается загадочным, таинственным, не до конца определенным — мы же помним, что «это стихи». Стихи эти описывают мир, в котором живет их герой: улицы и бары Кракова, инциденты во время концертного тура, прогулки с собакой (сучка — это важный персонаж, часто сопровождающий героя). Такое долгое путешествие позволяет автору сотворить собственный мир, пусть небезопасный, но хорошо знакомый и освоенный, мир, в пространство которого попадают слова из внешней ойкумены, как в стихотворении «Министр культуры и наследия рефлексирует». Появляются чужаки, «которые уверяют, что их ложь — это единственная правда». Важно, что поэт называет ложь ложью. При этом речь идет об очень разных подвидах лжи, автор не мечется с обвиняющим перстом и ни на кого конкретно не указывает. Лжи противопоставляется собственный язык, в котором возникают независимые, не позволяющие манипулировать собой слова, такие, как отглагольное существительное «предчувствователь», то есть тот, кто занят предчувствиями и предугадыванием, или «видимок», занятый видимостью своего существования, «подзолнух» или «онемнение». «В этой немоте, онемнении, имею мнение, что я существую» — этот финал стихотворения «Онемнение» может стать благодарным объектом филологического разбора: от двусмысленности слова «mniemam» (я думаю, я есть) с «cogito ergo sum» Декарта до философской дилеммы «иметь или быть».
Светлицкий очень убедительно — и прежде всего на художественно-поэтическом уровне, с необыкновенной, хотя и не выставляемой напоказ речевой деликатностью — защищает суверенность и неприкаянность своего героя, его «неподсаживаемость»*. Эти стихи — декларация несогласия с картиной мира, которую навязывают политики и идеологи самых разных направлений, одновременно разоблачающая многочисленные политические мистификации. Мне кажется, перед нами одна из лучших поэтических книг последней четверти века, безжалостная в своих диагнозах, демонстрирующая удивительный художественный уровень, тонкую интертекстуальность, великолепную творческую дисциплину и интеллектуальную зрелость, благодаря которой стихописание становится чем-то большим, чем «только поэзией».