Новая Польша 5/2018

Бышевы

Путешествия с экскурсоводом (1)

Я давно задумал это путешествие. На сей раз мне не пришлось ехать далеко. Цель поездки находилась всего в ста километрах от Варшавы. И тем не менее, я много раз откладывал отъезд. Боялся разочарования, боялся реальности места, запечатленного воображением.
Морозным, солнечным зимним днем я отправился в сторону Бышев. Я хотел увидеть, как изменились края, которые были дороги Ярославу Ивашкевичу. Их образ я находил на страницах его книг. Бышевы были для меня символом дружбы, счастливым местом, наполовину вымышленным и мифологизированным. Я долго не мог подобрать к нему ключ. Старался возможно более подробно представить себе усадьбу Плихтов, окружавшие ее поля, живописно разбросанные по склонам пологих холмов, сосновый лес, несколько маленьких прудов и укрывшуюся в сени деревьев деревянную скамейку. Бышевы казались мне столь же сказочными, как далекая Тимошовка, где жил Кароль Шимановский. И то, и другое отсылало к стихам и прозе, имевшей надо мной исключительную власть, к «Барышням из Волчиков»,в» «Книге моих воспоминаний», фрагментам «Моего путешествия в Польшу». Все эти тексты, различные по интонации, позволили мне вглядеться в Бышевы еще до поездки.
Теперь я ехал на машине, не спеша, так, чтобы иметь возможность подробно рассмотреть меняющийся за окном пейзаж. Я хотел добраться туда дорогой, указанной Ивашкевичем. Миновал железнодорожный переезд в Рогове, откуда Ивашкевич, скорее всего, в коляске, а иной раз и пешком, отправлялся в бышевскую усадьбу. Впервые он побывал там летом 1911 года, вместе с Юзефом Сверчиньским, старшим сыном Хелены Сверчиньской, сестры Юзефа Плихты, хозяина Бышев. В усадьбе царила «мужская атмосфера», тон задавали шестеро братьев. «Еще в окно нашей спальни на втором этаже, — пишет Ивашкевич, — заглядывал высокий куст сирени, которую я никогда не видел в цвету (кажется, она была белой), еще среди яблонь у пруда виднелись остатки жасмина. [...] было это место, испокон веку освященное человеческим обитанием и культурой, место, расположенное именно в низине, дабы удался на славу сад, место, облюбованное какими-то давними предками и в силу своей извечной насиженности подходящее для целей, в коих я им воспользовался: для размышлений и весьма фундаментального опыта».
Ивашкевич приехал в Бышевы в роли репетитора, хотя пропорция удовольствий и обязанностей соблюдалась не слишком строго. «Я, — пишет Ивашкевич, — занимался латынью с младшим братом Юзека, Вицеком — но в первую очередь был его спутником на охоте, занятии, которому он предавался целыми днями. Мы исходили вдоль и поперек все Бышевы, от фигуры св. Лаврентия аж до леса со стороны Доброй, от Скочева и маленького пруда, Поперки, между Бышевами и Скочевом, аж до огромной деревни Новосольной, немецкой колонии, находившейся уже на подступах к Лодзи». На берегу пруда стояла мельница, прототип мельниц, появляющихся на страницах более поздних рассказов Ивашкевича. На Бышевы пришлось время важнейших книг и крепкой дружбы. «Сады» — попытка их описания, «композиция из пейзажей, людей, разговоров, событий». Но важнейшая тема — дружба, «этот поиск душевного отклика в другом человеке, всепоглощающий в эпоху ранней юности и неминуемо чреватый разочарованиями. Эти вечные попытки мерить себя на чужой аршин, это вечное ожидание некоего таинственного совпадения и вечное разочарование, и невозможность какой-либо общности мыслей, нарастание надежды и горечи очередного разочарования, эти классические муки юности, переживаемые в саду. В запущенном саду, где иной раз мне чудилось, будто я отыскал нечто близкое в душе друга или подруги».
Проведя несколько часов в Бышевах, я начал сомневаться, стоит ли покидать страницы любимых книг, подвергать свое воображение испытанию реальностью. В Бышевах я нашел старую усадьбу. Еще недавно она была колхозной собственностью. Побеленный дом окружен полуразрушенными обшарпанными постройками. Рядом выстроено несколько уродливых жилых корпусов, серых, как и все вокруг. Разрушена подъездная аллея, частично выкорчеваны старые деревья. Сосновый лес cохранился, на опушке, словно призраки, стоят брошенные сельскохозяйственные машины. Они напоминают какую-то архаическую военную технику или странные предметы, встречающиеся на картинах Мальчевского. Усадьба перестроена, выгорожены новые комнаты, снесена часть стен. Видимо, послевоенным хозяевам здание показалось недостаточно практичным. Уцелели деревянная лестница и красивая, хоть и прогнившая дверь. У входа висит доска, информирующая о том, что здесь бывал Ивашкевич.
Гуляя там, я испытывал злость и печаль. Я оказался в саду, разоренном словно бы вдвойне, но в более свежих руинах отсутствовала какая бы то ни было романтика. В Бышевах я понял, о чем думал Пруст, описывая прогулку по Булонскому лесу, из которого исчезли прежние выезды и прелестные изысканные шляпки. Это один из самых трагических образов утраченного сада.
В подобный зимний день я посетил когда-то Илье. Так же, как в случае с Бышевами, я мечтал оказаться в мифическом Комбре. И так же, как в Бышевах, испытал разочарование. Городок не совпадал с текстом Пруста. К счастью, я не попал в дом тетки Амио, музей был закрыт. Со стороны пляс Лемуан я попытался заглянуть через замочную скважину во двор. Затем, по совету друга, отправился в сад Кателанский луг. Каждый шаг казался мне важным, каждый переулок знакомым, вписанным в роман. Однако сад был важнее всего, он являл собой квинтэссенцию прустовского Комбре. Историю его я знал. Я пытался извлечь из памяти описание сада и, несмотря на зимнюю пору, искал боярышник. В Илье все представлялось мне имеющим двойное дно, словно относящимся к двум измерениям — литературы и жизни. Благодаря Джорджу Пейнтеру и его необыкновенной биографии Пруста, эти два мира проливают свет друг на друга. Однако трудно отделаться от впечатления, что в случае Илье вымысел главенствует над реальностью, а литература становится жизнью.
Оба сада, в Бышевах и в Илье, являются для меня частью мира минувшего. До недавних пор еще были живы люди, ориентировавшиеся в этом мире уверенно, без карт и путеводителей. Мне всегда казалось, что былое превалирует над сегодняшним, оставляя далеко позади грядущее. Возможно, поэтому я предпочитал проводить время в обществе людей пожилых, внимательно прислушиваясь к рассказываемым ими историям. Они олицетворяли для меня то, что я ценю в литературе и в жизни: интуицию, вкус и тот особый род знаний, что накапливаются годами — без спешки, без очевидной цели, словно бы мимоходом. Знаний, бремя которых человек несет свободно и легко. Благодаря этим людям Бышевы и Илье открываются мне, хоть это и не мои сады.
Словно в тумане, вижу небольшой сад моих дедушки и бабушки в Кальварии-Зебжидовской. Я не помню ни дома, ни других деталей, но знаю, что там были плодовые деревья, а может, эта картинка — результат более поздних приездов. В городе садов мало. В нашем распоряжении обычно парки да садовые участки. Это они были территорией моих детских игр. Садовые участки на границе районов Грохов и Саска Кемпа. Каждый день я переходил деревянный мостик, переброшенный через небольшую канаву, и, войдя в калитку, в те времена никогда не закрывавшуюся, оказывался на садовых участках. Это и был мой сад. Знакомый и таинственный. Красивее всего он выглядел весной, когда цвели деревья. Тогда он приобретал чуть розоватый оттенок. Однако чаще я бывал там летом, когда мы с приятелями отправлялись за черешнями и бумажным ранетом. Эти садовые участки стали также местом первых романтических прогулок. Я до сих пор люблю туда приходить. На фоне некрасивой монотонной городской зелени, запущенных клумб и неподрезанных кустарников они казались мне оазисом гармонии и разнообразия. Но было в их лилипутских размерах и нечто печальное, словно кто-то задумал разбить сад в цветочном горшке.
Через садовые участки я возвращался от своего друга. Он жил по ту сторону, в Грохове. Мы разговаривали о книгах. Собственно, это были скорее своего рода лекции. Ежедневные, продолжавшиеся целое лето. Вечером я брал книгу, чтобы прочитать ее назавтра днем, а затем рассказать о ней, готовясь к чтению следующих. Мы говорили только о том, что нас действительно интересовало, всегда в связи с реальной жизнью, с историей нашей дружбы. Книги повествовали о нас, а мы изъяснялись фразами из книг. Даже ситуации порой были схожими. До сих пор прочитанные тогда книги кажутся мне самыми важными. Тогда же я впервые прочитал «Сады» Ивашкевича. Я подумал о Бышевах, хотя мы так никогда и не побывали там вместе.

 

Перевод Ирины Адельгейм