Новая Польша 10/2018

Несколько слов о необыкновенной женщине

Фото из архива: Brama Grodzka

Она была писательницей, театральным критиком, редактором журнала, переводчицей и — в широком смысле этого слова — культурным деятелем. Звали ее Мария Бехчиц-Рудницкая и после войны она жила в Люблине. Провела здесь вторую половину своей долгой жизни и здесь была похоронена, хоть и попала в этот город, в сущности, случайно. До войны Бехчиц-Рудницкая жила в Варшаве, но по прихоти судьбы 1 августа 1944 года они с мужем отправились на правый берег Вислы, где у них был садовый участок. Как раз в этот день в 17 часов началось Варшавское восстание, отрезавшее супругов от дома в центре города. Несколько дней они скитались по предместьям, но, к счастью, узнали, что в уже освобожденном от немцев Люблине создано польское правительство и организуются структуры власти. Супругам удалось туда пробраться, и они сразу же включились в работу «на ниве культуры». Мария Бехчиц-Рудницкая, которой было тогда пятьдесят шесть лет, успела уже немало сделать в литературе, поэтому ей доверили важнейшую миссию восстановления социально-культурной инфраструктуры в городе и всем Люблинском воеводстве. Мария осталась в Люблине навсегда, до самой смерти, став одной из важнейших фигур культуры этого города. Сначала она курировала все вопросы культурной жизни, но вскоре нашла сферу деятельности, наиболее соответствовавшую ее темпераменту — театр. Некоторое время Мария Бехчиц-Рудницкая являлась заведующей литературной частью люблинского театра, с 1947 года носившего имя Юлиуша Остервы, одновременно выступала как публицист и даже несколько лет занимала пост главного редактора легендарного культурного еженедельника «Камена». Она писала рецензии на практически все местные театральные спектакли и делала это столь блестяще, что и по сей день в Люблине не появился критик, сопоставимый с ней по уровню. Бехчиц-Рудницкая обладала колоссальной эрудицией и опытом, была энергична и трудолюбива, до конца своих дней участвовала в театральных фестивалях и смотрах, причем не только отечественных, превосходно ориентировалась в актуальных направлениях и течениях мирового театра. Мария обладала собственным, узнаваемым стилем, ее рецензии печатались не только в местной периодике, но и в общепольском журнале «Театр». Бехчиц-Рудницкая владела несколькими иностранными языками, пользовалась известностью в зарубежных культурных кругах. В Люблине ее деятельность и достижения прекрасно знали и высоко ценили не только в среде интеллигенции. Рецензии внимательно изучали студенты, которым была хорошо знакома эта характерная фигура, поскольку Мария посещала представления молодых режиссеров, сочувственно следила за их художественным ростом.

С Марией Бехчиц-Рудницкой я познакомилась, кажется, в 1974 году и поддерживала с ней отношения почти до самой ее смерти в 1982-м. Меня представили ей как молодого преподавателя польской филологии, недавнюю выпускницу Университета им. Марии Склодовской-Кюри, где я и работала, совмещая преподавательскую и научную деятельность с работой в Студии современной драматургии при театре им. Юлиуша Остервы, где я занималась литературно-театральными вопросами. Честно говоря, я была очень смущена тем, что оказалась в поле зрения эксперта подобного уровня. Я знала, насколько это весомая фигура в люблинском театральном мире, еще студенткой читала рецензии Бехчиц-Рудницкой и колонку, которую она вела. Немного позже я узнала, что пани Мария является одним из наиболее уважаемых членов общепольского Клуба театральной критики, членом польской секции Международной ассоциации театральных критиков, членом Международного института театра (с 1980 г. — почетным) и Европейского общества культуры. Всем этим я была одновременно подавлена, восхищена, но и польщена. Несмотря на питаемое почтение, которое я питала к Бехчиц-Рудницкой, и разделявшую нас дистанцию, которая с годами лишь немного сократилась, я интересовалась тем, как она жила. Расспрашивать не смела, но что-то постепенно узнавала — не столько о ее жизни, сколько о личности. Расскажу то, что знаю.

Со смерти Марии Бехчиц-Рудницкой прошло тридцать шесть лет. Она не должна быть забыта не только в силу своих огромных заслуг в области театральной критики, но также и потому, что была исключительной, необычайно интересной личностью. Эта необыкновенная во всех отношениях женщина заслуживает внимания. Кроме того, у меня ощущение, что пани Мария сама доверила мне роль своеобразного хранителя памяти о ней. Интересно, что мои воспоминания о Бехчиц-Рудницкой со временем не блекнут, более того — я предаюсь им с поистине прустовским наслаждением.

С момента нашего знакомства я относилась к пани Марии как к представительнице аристократии в области искусства слова. Стиль ее был изящен, язык — далекий от разговорной речи — отличался тем не менее живостью, образностью, свидетельствовал об индивидуальности автора. Бехчиц-Рудницкая мастерски использовала аллюзии, в целом ее тексты производили впечатление непосредственности, спонтанности. Стиль пани Марии не «отдавал нафталином», совсем наоборот. Меня завораживала в Бехчиц-Рудницкой именно эта непостижимая для человека ее возраста свобода, позволявшая ей ни в одной области не отставать от устремленной в будущее современности. Она успевала за временем как в искусстве, так и в самой жизни. А ведь Бехчиц-Рудницкая родом из далекой эпохи, она родилась в XIX веке, ее ровесниками были, к примеру, Зофья Налковская, Мария Домбровская, Виткаций. Она своими глазами видела театр начала ХХ века, Великая театральная реформа отнюдь не являлась для нее отвлеченным понятием, пани Мария прекрасно ориентировалась в том, что происходит в театре, причем не только польском. Была в курсе поисков, которые велись как на профессиональной сцене, так и на альтернативных подмостках, старалась вникнуть в смысл и логику этих исканий. Подобная открытость у человека столь почтенного возраста искренне восхищала меня. Следует добавить, что Мария Бехчиц-Рудницкая интересовалась также другими областями искусства, не отставала и в том, что касалось актуальных вопросов политической и общественной жизни.

Огромное впечатление произвел на меня тот факт, что образование Мария Бехчиц-Рудницкая получила в Петербурге. Я буквально преклоняюсь перед этим городом, а также его учебными заведениями, такое отношение привила мне в лицее преподавательница русского языка. Почти ровесница Марии Бехчиц-Рудницкой, она также училась в столице Российской империи. На своих занятиях она рассказывала об архитектуре Петербурга, о поэзии Пушкина, я не раз слышала от нее, что русский язык богаче и красивее по звучанию, чем французский — в это я уверовала свято и верю до сих пор. Под влиянием впечатлений, полученных на уроках русского языка, после окончания университета я первым делом отправилась в Ленинград. Хотела собственными глазами увидеть набережные Фонтанки, Мариинский театр, памятник Петру Первому. Действительность несколько подкорректировала идеализированный образ Петербурга, но несмотря на это, я не утратила уверенности в том, что сама атмосфера великолепной царской столицы способствовала формированию нетривиальных личностей. Познакомившись с Марией Бехчиц-Рудницкой, я еще больше утвердилась в этом убеждении. Логика моего мышления была и остается следующей: не может стать посредственностью человек, который провел юность в увлекательную эпоху авангардных брожений в искусстве, эпоху счастливую — до Первой мировой войны и до того, как Россию перепахала Октябрьская революция. Как-то я услышала от пани Марии высказанное с ноткой ностальгии мнение о правлении Николая II, который своими политическими реформами открыл путь для модернизации общественной жизни. Если эта точка зрения меня не удивила, то потому, что подобные реплики я слышала от своей преподавательницы русского языка. Зофья Плотницкая (так ее звали), словно талисман, носила видавший виды кожаный портфель, который — как она с ностальгией повторяла — помнил времена Николая II.

После этого пространного вступления, призванного дать общее представление о героине моего рассказа, пора заняться хронологическим изложением фактов ее биографии. Большая их часть мне известна от самой Марии Бехчиц-Рудницкой. Мы были знакомы уже нескольких лет, когда она передала мне машинописную копию своей автобиографии. Она явно отбирала биографические данные, и я легко догадалась, для кого. Поскольку на этих нескольких страницах пани Мария подробно осветила лишь свою литературную деятельность, я полагаю, что документ был предназначен для Союза польских литераторов. Бехчиц-Рудницкая указала в нем дату и место своего рождения: 1888 год, Варшава. Ни слова о родителях, семье. Затем подробные сведения об учебе в Петербурге. Я пыталась разгадать, как могло случиться, что во времена разделов Польши польке (я ведь считала ее полькой) была предоставлена возможность получать образование в элитарных, дорогих российских учебных заведениях. И решила, что она, подобно моей преподавательнице русского языка, просто получила государственную стипендию. Лишь спустя много лет, уже после смерти пани Марии, из разных источников я узнала о нескольких неизвестных мне обстоятельствах. Оказывается, Мария Ксения Матафтина была дочерью зажиточного русского дворянина, варшавского чиновника. О матери Марии мне ничего не известно, вероятно, она также была русской.

Прежде мне и в голову не приходило, что в пани Марии течет русская кровь. Ведь она родилась в Варшаве, ее польским языком восхищались даже лингвисты! В Люблине я ни разу не слышала о ее русском происхождении. На эту мысль, правда, могло навести то, чтó об увиденных в России спектаклях она порой писала в рецензиях, но этому я находила вполне правдоподобные объяснения. Известно, что многие поляки учились в Петербурге, оседали там и жили, пока революция не вымела их из России. В случае Бехчиц-Рудницкой случилось наоборот: Матафтины на время переехали из Петербурга в Варшаву, а когда их дочь достигла школьного возраста, послали ее учиться в столицу. Марии, русской девочке из богатой дворянской семьи, ничто не мешало поступить в первоклассный пансион. Этому не препятствовали ни национальность, ни происхождение, ни финансовый вопрос.

А вот, что пишет о своем образовании сама Мария. Закончив пансион, она поступила на историко-филологическое отделение Бестужевских курсов, одного из первых в Европе высших учебных заведений для женщин. Уровень обучения там был очень высок, на курсах преподавали знаменитые профессора. Мария, например, училась у Евгения Тарле — историка наполеоновской эпохи, филолога Бодуэна де Куртенэ, историка греческой культуры и философа Тадеуша Зелиньского, а также знатока Великой французской революции — Николая Кареева. Талантливые педагоги умели привить воспитанницам интерес к науке. Так, Мария, будущий литератор, еще во время учебы начала серьезно изучать историю Французской революции.

Как известно, в дореволюционной России все области культуры были охвачены бурными переменами под знаком авангарда, и современная образованная молодая женщина не могла оставаться вне этого, не чуждого эпатажа, процесса. Мария участвовала в грандиозном событии, каким стала встреча с «папой римским авангарда», итальянцем Д.Т. Маринетти, присутствовала на «Первых в мире постановках футуристов театра». Смотрела постановки Мейерхольда и Таирова в театре Веры Комиссаржевской, видела спектакли гастролировавшего в Петербурге знаменитого МХАТа, театра Станиславского. Принимала участие в вечерах молодых поэтов, например, Бурлюка, Хлебникова, Крученых. Посещала выставки и концерты. Подобный опыт стал капиталом, который в будущем позволил Марии профессионально заняться театральной критикой. В последующие годы этот капитал продолжал расти, поскольку во время путешествия по Западной Европе, в которое она отправилась в 1911 году вместе с мужем — польским публицистом Антонием Бехчиц-Рудницким, Мария познакомилась также с французскими, немецкими и итальянскими театрами. В Париже она работала в библиотеках и архивах, результатом ее изысканий стали два исследования, посвященные отдельным аспектам истории Франции на рубеже XVIII-XIX вв.

После длительного путешествия по Европе — нетрудно догадаться, что супруги провели эти годы так, как было принято в их кругу: посещали достопримечательности, развивали свои интересы, удовлетворяли культурные потребности — Рудницкие осели в Варшаве. Быть может, причиной было нежелание Марии жить в советской России, а может — более широкие перспективы, открывшиеся перед мужем в наконец свободной Польше. Так или иначе Мария обрекла себя на трудную судьбу эмигрантки. Город не был ей чужим, ведь здесь она родилась и провела — это снова мои догадки — раннее детство. Варшава не могла сравниться с царским Петербургом, но и не казалась рядом с ним какой-то глубокой провинцией — неслучайно этот город называли «Северным Парижем». Супругам пришлось зарабатывать себе на жизнь. Мария преподавала в школах западные языки, переводила тексты различной тематики, занялась также литературной деятельностью. В тридцатые годы она опубликовала по-польски несколько романов, хорошо принятых критикой. Ни один из рецензентов не упоминает о ее русском происхождении, следовательно, к этому времени она уже ассимилировалась и считала себя полькой. Вместе с мужем, участвовавшим в археологических раскопках в Бискупине, где были обнаружены хорошо сохранившиеся остатки праславянского поселения, Мария написала роман «Диво». Это был один из многих способов, которыми она пропагандировала сенсационное, европейского масштаба открытие. Действие романа разыгрывается двадцать пять столетий назад, повествование представляет собой реконструкцию доисторического польского языка. Поразительно рискованным был этот эксперимент, но археологи, историки, литераторы и даже некоторые лингвисты отнеслись к нему благожелательно! Рецензии появились в двадцати изданиях, что можно считать тем бóльшим успехом, что в своей языковой стилизации авторы основывались на… «собственной интуиции».

Архаизация стала своего рода хобби Марии Бехчиц-Рудницкой. Изданная в 1937 году повесть «Художника из Равенны двенадцать агнцев» написана польским языком пятнадцатого века! Польскому тексту предшествует итальянский — подражание оригинальным легендам шестнадцатого века. Пани Мария обладала великолепным чувством языка — стилизацию, подкрепленную на сей раз исследованиями историков и лингвистов, оценили как польские, так и итальянские филологи. Сегодня эта небольшая по объему книжечка, выставленная на интернет-аукцион, имеет огромную начальную цену — 1 500 злотых.

В послесловии к «Художнику» автор пишет: «Я стремилась (…) убедить [польского читателя. — А.К.], что мы сдали в утиль множество чисто польских слов, встречающихся в древней письменности и в народных говорах. Некоторые из них мы с презрением полагаем русизмами, тогда как это наше общее славянское наследие. Поэтому следует серьезно задуматься: всё ли, что в процессе языковой эволюции отбрасывает та или иная эпоха, в самом деле представляет собой бесполезный балласт?» Я привожу эту цитату, которая, как и многие другие, вне всяких сомнений была бы весьма одобрительно воспринята лингвистами, именно затем, чтобы обратить внимание: автор занимает позицию защитника «чисто польских слов». Мария стала полькой? Может, ее происхождение скрывает тайны, о которых нам уже никогда не суждено узнать?

«Диво» не было беллетристическим дебютом Марии Бехчиц-Рудницкой. Ее первым художественным произведением стал роман «Sol Lucet Germaniae»*, имевший антигитлеровское звучание. До войны Мария издала еще сборник рассказов, написанных, подобно «Диву» в соавторстве с мужем.

Во время войны Мария Бехчиц-Рудницкая увлеклась деятельностью, связанной с профессией второго мужа, музыковеда, директора оперной библиотеки. Она переводила с французского, немецкого, английского, итальянского, русского языков тексты вокальных произведений. Польский язык стал для нее основным.

О том, при каких обстоятельствах Мария Бехчиц-Рудницкая оказалась жительницей Люблина, я уже говорила. После войны она не вернулась к литературе, стала писать о театре и с неослабевающим энтузиазмом продолжала делать это всю оставшуюся жизнь, не щадя сил и не утрачивая интереса — пожалуй, лишь теперь она открыла свое подлинное призвание.

Чтобы показать другие грани личности моей героини, в дальнейшей части этого текста я расскажу о Марии Бехчиц-Рудницкой со своей собственной, личной перспективы.

В разговорах со мной пани Мария не вспоминала о прошлом, лишь изредка мимоходом касалась тех или иных событий; мы обсуждали исключительно текущие дела, связанные с театром или литературой. Она звонила, чтобы пригласить меня на спектакль, порой спрашивала фамилию автора, которую не могла вспомнить, иногда сообщала о новостях польской театральной жизни или о своих планах. Это было довольно своеобразное общение. Однажды пани Мария удивила меня столь необычным, не связанным с театром предложением, что я просто дар речи потеряла. А именно — отправиться с ней и великим поэтом и драматургом Тадеушем Ружевичем в Италию, куда они ездили ежегодно и где работали над реализацией совместного театрального проекта. Это меня потрясло, я не могла представить себе каникулы в обществе великого поэта и почтенной дамы. Предложение было лестным, но меня не столько восхитило, сколько ошеломило. Буду ли я чувствовать себя свободно с людьми, по отношению к которым испытываю столь грандиозное почтение? Было очевидно, что меня пригласили на роль — как это когда-то называлось — «компаньонки», которая в силу молодого возраста легко возьмет на себя все проблемы итальянской эскапады. Но не это меня пугало. Я попросила дать мне подумать. Шел 1981 год, хаос в стране, а затем введение военного положения заставили пани Марию отложить поездку. А через год Бехчиц-Рудницкой не стало.

Я так и не узнала, над чем она работала вместе с Ружевичем. Честно говоря, меня очень заинтриговала дружба с поэтом, который был младше пани Марии на тридцать три года, но ничего конкретного на эту, а также многие другие темы, связанные с ее жизнью, мне уже не суждено выяснить. Я не осмелилась ее расспрашивать, а сама она свою частную жизнь не раскрывала. В сущности, наши отношения нельзя назвать близкими, и порой я всерьез задумывалась над тем, кто я вообще для нее такая. Наше общение сводилось к телефонным разговорам и встречам в театре, где мы обсуждали то какую-нибудь публикацию, то Студию современной драматургии. Мы никогда не сплетничали, никогда не шутили. Меня завораживала ее личность, она казалась мне великосветской дамой, вынужденной жить в неподобающих условиях и все же сумевшей к ним приспособиться. Я считала, что глубокий интерес к искусству в определенной степени компенсировал ей дискомфорт повседневного существования. Пани Мария жила на улице Пстровского, ныне Пеовяков, по соседству с одним злачным заведением, где случались скандалы и даже драки, и возвращаясь поздним вечером из театра, нередко натыкалась на подвыпивших завсегдатаев, которые считали ее подворотню туалетом на свежем воздухе. Но, о чудо, они относились к пани Марии с уважением, вежливо здоровались. Я сама видела и слышала это, когда несколько раз ее провожала. В квартире я, конечно, никогда не была, и очень этому рада — таким образом Мария Бехчиц-Рудницкая не утратила ореола тайны. Она была для меня реальной и одновременно нереальной, вроде бы и близкой, но на самом деле далекой. То, чего я о ней не знаю, а таких вещей очень много, заставляет меня воспринимать ее немного как литературного персонажа. Хотелось бы познакомиться с без сомнения богатой событиями биографией Марии Бехчиц-Рудницкой, прояснить догадки, касающиеся ее характера и личной жизни. С другой стороны, такая, какой она мне запомнилась, то есть окутанная аурой недоговоренности, пани Мария именно поэтому кажется мне особенно необыкновенной, завораживающей. Расскажу здесь о единственном случае, когда она сама приоткрыла завесу тайны.

1980 год, пустые полки магазинов, мы разговариваем по телефону, отнюдь не о прозе жизни. Пани Мария, не помню в связи с чем, упомянула о проблемах с продуктами и неожиданно поделилась со мной собственным рецептом «котлеток» из куриной грудки. Курицу в магазине еще изредка можно было добыть. Каково же было мое изумление! Оказывается, она умеет готовить! Сама стоит у плиты! Прокручивает через мясорубку куриное мясо (в виде фарша птицу тогда не продавали), знает, чтó нужно добавить, чтобы котлеты «держались»! Я не могла представить себе ее занимающейся этими кухонными делами. Даже сегодня, когда я это пишу, воображаемый образ пани Марии, переворачивающей на сковороде «котлетки», по-прежнему производит на меня сногсшибательное впечатление. А ведь я была почти уверена, что Мария Бехчиц-Рудницкая питается литературой, театром и, возможно, еще музыкой, что она понятия не имеет о кулинарии. Я видела в ней великосветскую даму, восхищалась, как поразительно легко эта дама адаптируется к любой ситуации.

В молодости пани Мария была женщиной идеальной красоты, об этом свидетельствуют фотографии на сайте театра «Брама Гродзка Театр НН». Она отличалась красотой и элегантностью. И элегантность эту сохранила до конца своих дней. Как-то она пригласила меня на спектакль знаменитого (теперь уже не существующего) Польского театра танца Конрада Джевецкого. Для люблинских театралов это было событие грандиозное, билетов на всех желающих не хватило. Если бы не приглашение пани Марии, я бы туда не попала. Зима стояла суровая, я была немного простужена, поэтому оделась скорее тепло, чем изящно. И почувствовала себя ужасно неловко, когда рядом со мной села пани Мария. Она всегда носила живописные головные уборы, причем на ней они производили впечатление не старомодности, а завидной экстравагантности. В тот вечер голову пани Марии украшал парчовый тюрбан, парчовым был также костюм. Красивая сумочка, неизменный маникюр. Очки она надела лишь тогда, когда в зрительном зале погас свет, и сняла их прежде, чем он снова зажегся. Ей было почти девяносто, но она по-прежнему чувствовала себя женщиной и, несмотря на возраст, умела «держать фасон». Что ж, следует признать — я устыдилась.

В совершенно иной ситуации, оказываясь среди молодежи, она умела забыть о своем возрасте и достойно повести себя в самых трудных обстоятельствах. Мне довелось побывать с пани Марией на нескольких студенческих спектаклях. Это было в семидесятые годы, представления устраивались в аудиториях, зачастую довольно тесных. Чтобы вместить побольше публики, из них выносили стулья — зрители усаживались прямо на пол. Пани Марии было тогда уже за восемьдесят, но она словно бы не задумывалась о дискомфорте, с которым оказывались связаны подобные мероприятия. Студент, стоявший на входе, не обратил внимания на возраст пани Марии и указал ей, как и всем прочим, место на полу. К моему ужасу Бехчиц-Рудницкая невозмутимо уселась в партере по-турецки — я лишь успела услышать, как хрустнули суставы. Я еще попыталась поискать для нее стул, но было слишком поздно — ничего не поделаешь, пришлось сесть рядом. Я вздохнула с облегчением, когда спектакль довольно скоро закончился — представляла себе, как устала пани Мария от чудовищно неудобной позы. Я поднялась не без труда, ей встать было еще сложнее, несмотря на поданную руку. Потом мы обсуждали увиденное, которое, кстати, отнюдь не стоило таких жертв, но в разговоре не прозвучало ни слова жалобы. Пани Мария и в самом деле была удивительной женщиной.

В 1981 году выдающийся актер Анджей Щепковский пригласил пани Марию на свою телепередачу «Авансцена». Хозяин передачи осознавал, какая феноменальная личность у него в гостях: Мария Бехчиц-Рудницкая была старейшим в мире действующим театральным критиком. Щепковский предоставил ей полную свободу. Наверняка это она придумала появиться в изображающей театральную сцену студии из-за кулисы. Пани Мария вышла бодрым шагом, разумеется, в красивом тюрбане, энергично размахивая сумочкой. Излучаемая ею энергия, казалось, слегка обезоружила ждавшего в центре сцены хозяина передачи. Они сели на приготовленные стулья, Щепковский задал своей собеседнице один-единственный вопрос, а потом, позабавленный и восхищенный, уже только слушал монолог гостьи, посвященный ситуации в театре. Польском и мировом. Он не прерывал пани Марию, позволил ей разыграть эту встречу так, как ей хотелось. Через некоторое время, посмотрев запись, она позвонила мне и пожаловалась, что оператор слишком много внимания уделил ее рукам. Я тоже это заметила и сочла по отношению к женщине исключительно бестактным. Маникюр пани Марии был, как всегда, идеальным, но кисти рук, хоть и подвижные, выдавали прожитые годы. Оператор, явно под впечатлением возраста гостьи, нашел единственное место, где время оставило свой явный след. Пани Марию это смутило и огорчило, меня также. Направь он камеру на лицо, это заставило бы зрителя сосредоточиться на содержании и смысле реплик, а так слова Марии Бехчиц-Рудницкой оказывались чем-то второстепенным по отношению к тому факту, насколько она стара. А ведь пани Мария говорила вещи важные и умные, к ним стоило прислушаться! Добавлю еще одно свое соображение: не будь оператор молодым хамом и сделай он акцент на лице гостьи «Авансцены», эффект получился бы куда сильнее, поскольку лицо пани Марии выглядело на десятки лет моложе ее рук, кожа была поразительно светлой и гладкой, без морщин. Вот уж поистине феномен! Я не раз украдкой рассматривала ее, не переставая поражаться и восхищаться. Генетика или секрет ухода? Каковы бы ни были причины, в этом смысле пани Мария представляла собой уникальный пример сохранения жизненной энергии! Я поражалась ее женственности — казалось, время сделало для нее исключение и отказалось от присущей ему жестокости. Пани Мария была стройной, держалась прямо, я восхищалась ее стремительной походкой. Как-то летом я ехала в троллейбусе и в окно увидела, как она, не обращая внимания на африканскую жару, спешит по Краковскому предместью. Зной в тот день буквально лился с небес, измученные духотой люди едва плелись по тротуару, я и в троллейбус села лишь потому, что не хватило сил пройти улицу пешком. Ловко заняв освободившееся место, я отвернулась к окну, чтобы не обнаружить рядом с собой какую-нибудь старушку, ради которой придется встать. Жара совершенно лишила меня сил… Пани Мария была старше меня более чем на шесть десятилетий.

Она находилась в отличной физической форме, поражала энергией. До конца своих дней ездила на фестивали, летала заграницу. В так называемую «зиму столетия» СМИ предостерегали, что снегопады и мороз могут парализовать железнодорожное сообщение. Пани Мария не послушалась рекомендаций по возможности воздержаться от путешествий и, сев в поезд, отправилась в Торунь на театральный фестиваль. Вернулась целой и невредимой, что я восприняла поистине как чудо, потому что на обратном пути поезд некоторое время стоял из-за заносов, и пассажирам, чтобы не замерзнуть, пришлось искать приют в окрестных домах. Пани Марии было тогда девяносто лет. Я знала об этих рискованных планах и робко ее отговаривала, но она не хотела слушать. Мария Бехчиц-Рудницкая не была слабой и беспомощной старушкой, напротив — несмотря на свои годы, отличалась мужеством, силой, решительностью. Поражала сохранностью интеллекта и прекрасной памятью. После этого экстремального путешествия в Торунь она позвонила мне, чтобы рассказать о фестивале. Драматическим обстоятельствам возвращения в Люблин посвятила разве что пару фраз, в основном обо всех злоключениях я узнала из теленовостей. В конце разговора пани Мария сказала, что через несколько дней летит в Париж, разумеется, в связи с каким-то театральным событием. Запасы жизненных сил у нее были огромны. Увы, в девяносто четыре года ее победила опухоль, процесс, видимо, был стремительным, потому что болела она недолго.

Пани Мария пережила всех своих близких. Свое имущество она предназначила на стипендии для молодых критиков Люблина. К сожалению, дефляция и деноминация быстро обесценили средства, которые должны были стать основой фонда ее имени. Назывался он «Ближе к сцене».

Знает ли сегодня кто-нибудь, кроме меня, о русских корнях Марии Бехчиц-Рудницкой? Ее польская речь была совершенной, а сама она явно скрывала свое происхождение. В интонировании, правда, слышались отзвуки родного языка, но это едва заметное эхо люди относили за счет якобы «кресового» происхождения.

С огромной теплотой вспоминая Марию Бехчиц-Рудницкую, я хотела бы еще рассказать о том, как она поразила меня в последний раз. Примерно через месяц после ее смерти раздался телефонный звонок. Звонили из Варшавы, из Союза артистов польских сцен — требовался мой адрес. Я никак не могла понять, зачем, а моя собеседница полагала, что мне это должно быть давным-давно известно. Оказалось, что задолго до смерти пани Мария назначила меня получателем своего так называемого посмертного фонда. Я не могла прийти в себя от изумления — почему я? В то время сумма была невелика, но ее хватило на золотые сережки. Я купила их по совету своей мамы, которая считала, что у меня должна остаться какая-нибудь вещь на память о пани Марии. Сережки я не носила и не ношу, и купила их только потому, что они имели форму четырехлистного клевера. Они лежат в красивой шкатулочке и напоминают мне о пани Марии.

Перевод Ирины Адельгейм