Новая Польша 1/2016

Британишский

В последнее время я часто думал о нем. Было много причин написать ему, но я все откладывал. И вдруг новость на Фейсбуке: 24 декабря ушел из жизни переводчик и полонист Владимир Британишский… Как это ушел? Ведь ему было всего… быстрый подсчет про себя и недоверие: 82 года? А ведь совсем недавно было 72… И только через секунду снова недоумение: почему переводчик и полонист, а не поэт, переводчик, эссеист? Для меня он был, прежде всего, поэтом, и я занимался, главным образом, этой областью его творчества. Мною переведено более сорока его стихотворений и несколько фрагментов из книги эссе и воспоминаний «Поэзия и Польша». Переводы создавались на протяжении нескольких лет. В какой-то момент появилась идея собрать их в книгу, однако довести ее до публикации не удалось. Когда в 2013 г. вышел его авторский сборник «Сто стихотворений», я с удовлетворением констатировал, что в нем оказалось значительное большинство переведенных мной стихотворений, в том числе последнее и, одновременно, одно из последних, которое я перевел: «Отсутствие способа слушать черного дрозда». В ходе работы над этим переводом между автором и переводчиком немного заискрило. Мы долго не могли договориться о том, как должны звучать некоторые строки. Мои решения не устраивали Владимира Львовича, а его предложения, свою очередь, не подходили мне. В конце концов, нам все же удалось согласовать окончательную версию, которая устроила и поэта и переводчика. Но это исключительно важное для его творчества стихотворение, и неудивительно, что автор бился за каждое слово. Отсюда также видно, что к своей поэзии он относился очень серьезно.

Поэтическое наследие Британишского не слишком обширно, переводческое наследие определенно превосходит его. В ранних стихотворениях явный след оставила профессия геолога и связанные с ней путешествия по Сибири, а также работа за Полярным кругом. Поэт рисует картины девственной природы и людей, которым выпало жить в тех суровых условиях. Нередко эти образы пропитаны иронией. Однако со временем природа уступает место культуре, все больше внимания уделяется человеку и городу. Появляются образы поэтов и писателей: Мицкевича, Державина, Пушкина, Крылова, Толстого, Салтыкова-Щедрина. Создается многомерный панорамный портрет Вильнюса и, наконец, произведения об истории России и родного Ленинграда-Петербурга. Так же, как у Натальи Астафьевой, в частной жизни жены поэта, во многих стихотворениях появляется семья: мать, отец, бабушка, однако различие в опыте приводит к тому, что они очень отличаются от «семейных» произведений Астафьевой — они менее документальны, порой несколько ироничны. Интересно, что в стихотворениях, где большее внимание уделялось природе, поэт, в основном, пользовался верлибром, а когда в тематике его творчества возобладала культура и история, вернулся к классическому рифмованному стиху. Иногда он обращался и к нерегулярному рифмованному стиху, нередко инкрустированному изысканными рифмами, как точными, так и неточными. Со временем место тонкой иронии заняла горькая историческая рефлексия и истинно русский фатализм. Некоторые стихи, особенно поздние, так сильно насыщены топографией родного города и русскими историческими реалиями, что для иноязычного читателя просто непонятны, да и от отечественного требуют немалых исторических знаний и хорошего знания литературы. Но, как писал в одном из своих сонетов великий польский поэт Адам Мицкевич: «По слушателям быть назначено поэту»*. Владимир Британишский прекрасно осознавал это, поэтому и писал так, как писал.