Новая Польша 2/2017

Императив независимого бытия

Ежи Гужанский (фото: East News)

Ежи Гужанский (1938–2016) — поэт, прозаик, эссеист — в период дебюта был связан с группой «Поэтическая ориентация “Гибриды”», которая объединяла авторов, впервые выступивших в печати в начале 1960-х годов. Критика называла их «поколением ‘60». Первая книга стихов Гужанского — «Репетиция пространства» — была довольно доброжелательно принята критикой. Всего же он опубликовал семнадцать поэтических сборников; последний — «Представления» — вышел посмертно. Его завершает строка: «Любой конец — это начало», снабжённая припиской внизу страницы: «(как утверждают буддисты)».

Сборником «Вне этого мира» (2011) Гужанский подтвердил высокий ранг своей поэзии, опирающейся на опыт отечественного авангарда и на искания поэзии иноязычной, прежде всего французской, связанной с именами Андре Бретона, Блеза Сандрара, Анри Мишо. Его стихи, все более насыщенные интеллектуально, даже философски, часто тяготеют к интеллектуальной игре. Таково, к примеру, стихотворение «Песнь капитана Немо» из сборника «Дебют с ангелом» (1997). Наряду с эхом юношеского чтения фантастики Жюля Верна мы обнаруживаем здесь отсылку к «Успокоению» Юлиуша Словацкого, где речь идет о «колонне в Варшаве», на которую садятся перелетные журавли:

Есть такая улица на Праге,Над которой никогда не пролеталиПерелётные журавли,А только стаи воронВ декабрьской дымке.

Варшавская Прага и ее реалии возникают в поэзии Гужанского все чаще, что, несомненно, имеет автобиографическую подоплеку: именно там поэт провел детство и юность, а именно к этому периоду он возвращается в своих последних книгах, не только поэтических (упомянем том прозы «С чего-то надо начинать», вышедший в 2009 году).

В творчестве Гужанского все чаще происходит своего рода смешение жанров, начинает доминировать поэтическая проза и наконец — в последней книге — поэтическое эссе. Так Гужанский входит в круг авторов, ищущих для поэзии новую форму выражения, «форму более ёмкую», говоря словами Чеслава Милоша. На первый план выходит вопрос взаимозависимости языка и реальности. Не случайно последнюю книгу миниатюрных поэтических эссе Гужанского открывает аллюзия на тезис Людвига Витгенштейна: «Границы моего языка суть границы моего мира». Цитата из «Логико-философского трактата» венского мыслителя парирована утверждением поэта: «Мир и язык философа — не то же, что мир поэта, который занят более собственным языком, чем собственным миром. Ибо свой язык он соотносит со своим миром, в то же время помещая его вне этого мира».

Гужанский противопоставляет когнитивной функции языка его креативную функцию. На этом языке можно услышать «песнь капитана Немо» и открыть «мир подводного мореходства» в тусклой реальности варшавской Праги 50-х годов прошлого столетия. И вот в очередной картине его эссеизированной поэмы появляются:

Зашифрованный план детства (в том моём давнем пражском мире):

Берет (он мне велик)Паркет (натёрт)Костюмчик (тесноват)Селёдка в сметане (что надо)

Возможно, этот шифр уже и не прочесть, как нельзя воспроизвести жизнь предвоенных городов по их планам: остались названия, навевающие образы, подобные сонным видениям, но выразить эти образы словами уже невозможно. Они существуют только в мире поэмы — в мире вне мира. Отсюда драматизм финального вопроса: «Могу ли я выйти из мира века сего и оказаться в мире, не готовом ни к какому бытию?» Ясно, что на этот вопрос нет ответа. Или годится любой ответ. В том числе молчание.

В очередном сборнике «Всё есть во всём» — очевидно: поэт диктаторски подчиняет себе мир, как бы нехотя завладевая словом. «В конце концов, поэт есть тот,/ Кто говорит, — то бишь диктатор», — читаем в закрывающем книгу стихотворений «Dictum factum», или: «сказано — сделано». Название заимствовано у римского комедиографа Теренция, и быть может, не случайно комедиография служит контекстом и главной мыслью не только одного произведения, но и всей книги. Естественно, комедия здесь — не фарс; шутки, которыми потчует Гужанский, — шутки весьма серьёзные.

Один из источников этого юмора, несомненно, — тип сюрреалистического видения, которое позволяет обрести по отношению к «реальному» ироническую дистанцию, что, быть может, полней всего выражено в своего рода поэтическом манифесте — стихотворении «Харизматическое обособление»:

Сделать внеличным,Деперсонализировать процессСтихосложения. (...)Обособившись от своей особы —Вырвать из языкаОгненный столп грамматики.

Эти слова не удивляют на фоне декларации в «Покорной экзистенции сна»: «Безлюдья всего прекрасней». «Императив/ Независимого бытия» оказывается в мире непростительным («Тенденциозная работа рук»). А значит, от мира нет прощенья и поэзии, особенно той, что дистанцирована, погружена «Во тьму/ Неразличимой длительности» («Быстрей возвраты — медленней раздумья»), а именно такой стала поэзия Гужанского.

Философское измерение этой лирики, пожалуй, точней всего можно выразить словами «иронический стоицизм». Сегодня — а современность в этих стихах важная точка отсчета — во времена, когда (читаем в «Мудрёных революционных сюжетах») «Честь изгнана в Сибирь», невозможно без иронии наблюдать ход событий и оценивать позиции людей. В стихах автора «Священной грязи» (переломной для его творчества книги, вышедшей в 1985 году) мы имеем дело с сочетанием концентрированного жизненного опыта и читательской эрудиции. Признаюсь, давно я не читал сборника стихов, столь густо насыщенного сносками, составляющими неотъемлемую часть поэтического повествования, но и выполняющими дополнительную функцию. Сноски манифестируют снисходительность к читателю, не способному распознать литературные ассоциации.

Интертекстуальность лирики Гужанского очевидна, а демонстрация источников составляет существенный момент его писательской стратегии. Поэтому нет ничего удивительного в том, что поэт для него — «Одиночка, возводящий грани своей вселенной» («Неизменная точка»). Однако важней иное: этот одиночка стремится к другим — без надежды, что до них доберётся, но несмотря ни на что веря, что этот путь имеет смысл. Как гласит финал стихотворения «Дорога не исчезает» из последней книги Гужанского:

Идите за тем,Что не кончается никогда.