Новая Польша 7-8/2016

Многозвучный Лесьмян: разнообразие литературных контекстов и связей

(о книге Жанеты Налевайк «Международный Лесьмян — контекстные взаимодействия. Сравнительные исследования»)

Книга польского литературоведа Жанеты Налевайк посвящена творчеству Болеслава Лесьмяна, одного из самых загадочных и сложных польских писателей XX века. Налевайк — представитель нового поколения польских филологов, оттого и подход к Лесьмяну у нее не совсем стандартный. У читателя есть редкая возможность взглянуть на творчество автора «Луга» через диалог поэта с традицией и предшественниками, тем самым лучше поняв это уникальное явление на пересечении нескольких литератур, культур и эпох.

На презентации монографии в варшавском Доме литературы в феврале этого года Жанета Налевайк заметила, что ее книга написана не столько о поэзии Лесьмяна, сколько о его творческих контактах с другими поэтами — влияниях, общих контекстах, а порой и невольных творческих заимствованиях (сразу оговорюсь, что в последних нет ничего зазорного — любой сочинитель хотя бы изредка пользуется приемом, сформулированным одним нашим современником, уже ставшим классиком: «Я возьму свое там, где я увижу свое»).

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что разговор об этих связях и влияниях представляет особый интерес для русского читателя — тем более, что русские символисты начала прошлого века, к примеру, считали Лесьмяна «своим». Да и как иначе могли они относиться к человеку, написавшему на русском языке стихотворный цикл «Песни Василисы Премудрой», опубликованный в тогдашнем ведущем российском литературном журнале «Золотое руно»? Впрочем, Лесьмян довольно быстро переключился на создание произведений на польском языке, причем с гораздо более впечатляющими результатами. Тут и началось самое интересное, поскольку Лесьмян оказался на перепутье нескольких контекстов и влияний.

О Лесьмяне мы знаем не так уж много. С одной стороны, это даже хорошо — все, что нам на самом деле нужно знать, находится в его текстах. С другой, складывается странная ситуация: никто не сомневается, что Лесьмян заслуживает того, чтобы, как писал Чеслав Милош, «оказаться в одном ряду с крупнейшими авторами европейской и даже мировой литературы»; однако это убеждение редко сопровождается сравнительными исследованиями творчества Лесьмяна. Поэтому одна из целей этой книги — восполнить пробел в компаративистских исследованиях лесьмяновского символизма. Сразу должен заметить, что автору это с блеском удалось.

Во многом это произошло благодаря интересной исследовательской методике, которую Жанета Налевайк с успехом применила к творчеству Лесьмяна, внеся тем самым ощутимый вклад в развитие современной компаративистики. Принято считать, что компаративистика — это дисциплина, лишенная конкретного предмета, и в первую очередь — конкретной методики исследования. Однако автор продемонстрировала нам все плюсы и значение контекстного анализа как исследовательского метода, который позволяет отказаться от привычного деления литературы на «основные» и «периферийные» направления. Что и говорить — контекст действительно важен в разговоре о творчестве любого поэта, особенно такого сложного и «неуловимого», как Лесьмян. И то, что творчество Лесьмяна показано в пространстве не только польской литературы, но и всей европейской (и даже американской) литературы XIX-XX веков, немало проясняет в очень многозвучном и многоцветном мире Болеслава Лесьмяна.

Основной корпус книги посвящен характерным для творчества Лесьмяна филиациям (то есть литературным преемственностям, параллелизмам, обусловленным литературными контактами и связями), а также интеркультурным гомологиям (общности подходов к созданию произведений, мотивированной контактами с одними и теми же прообразами). Среди первых можно выделить американский (Эдгар Аллан По), французский (Шарль Бодлер) и российский (Константин Бальмонт) контексты. Среди же вторых важнейшими представляются параллели между творчеством Лесьмяна и произведениями русских романтиков (Пушкина и Гоголя), модернистов (Есенина и Городецкого), а также украинским фольклором и — шире — украинской культурой.

Филиация «По — Бодлер — Бальмонт — Лесьмян», демонстрирующая глубокую связь польского поэта с символизмом, несмотря на свою кажущуюся очевидность, на поверку оказалась не лишена некоторой интриги. Вряд ли можно говорить о непосредственном влиянии Эдгара По на Лесьмяна, поскольку последний не знал английского, и к По пришел через Бодлера, так что восприятие Лесьмяном творчества великого американского романтика было во многом обусловлено тем, как По воспринимал Бодлер. Кроме того, Лесьмяну были хорошо известны стихи По в переводе Константина Бальмонта, с которым Лесьмян приятельствовал — в книге приведена трогательная история их знакомства в Париже, в Люксембургском саду, где Бальмонт громко ссорился по-русски со своей будущей второй женой, а затем вдруг заговорил с Лесьмяном, почувствовав, что рядом с ним сидит «настоящий поэт». Бодлер и Бальмонт изрядно мифологизировали По, а Бальмонт и вовсе причислял американского писателя к символистам. Все это так или иначе повлияло на Лесьмяна, который переводил прозу Эдгара По, взяв за основу французские переводы, выполненные Бодлером.

Рассматривая — опосредованное, через Бодлера — влияние Эдгара По на Лесьмяна, Жанета Налевайк касается деликатной темы, которая иногда возникает при разговоре о литературных влияниях. В свое время Лесьмян написал о По текст «Эдгар Аллан По», который в значительной степени является переводом известного эссе Бодлера «Эдгар Аллан По, его жизнь и произведения». А уже в 50-е годы прошлого века выяснилось, что половина известного эссе Бодлера была дословно (правда, на другом языке, французском) переписана без указания источников из двух статей, опубликованных в американских литературных журналах. Возникает вопрос: допустил ли Лесьмян, пусть и неосознанно, плагиат «второй степени»? И тут, на мой взгляд, остается согласиться с теми, кто готов простить Бодлеру этот казус за его решающий вклад в дело популяризации творчества Эдгара По в Европе. Что же до Лесьмяна, то эссеистика в любом случае не относилась к сильным сторонам его творчества. Куда важнее то влияние, которое По оказал на лесьмяновскую лирику.

Автор права, утверждая, что в первую очередь это влияние связано с эстетизацией смерти. Кроме того, со смертью и у По, и Лесьмяна прочно ассоциируется женский эротизм (тут, разумеется, нужно упомянуть и Бодлера, с его знаменитыми строчками: «С еврейкой бешеной простертый на постели, / как подле трупа труп, я в душной темноте / проснулся...»1*, да и многими другими, разумеется). Тема взаимопроникновения Эроса и Танатоса волновала и романтиков, и символистов. Впрочем, у Лесьмяна тема смерти звучит очень многозначно, и мне кажется, что разгадка здесь — в пристальном внимании поэта к природе, которая зачастую сводит усилия смерти на нет или, по крайней мере, сообщает читателю античный, языческий взгляд на вещи, когда смерть является продолжением, неотъемлемой частью жизни, а не противостоит ей. Точнее всего сказал об этом Анатолий Гелескул, лучший, на мой взгляд, русский переводчик Лесьмяна: «...многое в его стихах происходит на том свете, и пришельцы оттуда пугающе реальны. Но этот потусторонний мир отрицает саму возможность потустороннего; Лесьмян находит для него странное, почти житейское название — чужбина»2*.

Не менее интересной — и даже захватывающей — представляется мне глава, посвященная интеркультурным гомологиям, отражающим параллели между творчеством Лесьмяна и произведениями русских романтиков и модернистов, а также украинским фольклором. И в первую очередь из-за лесьмяновской демонологии, испытавшей явное влияние Пушкина и Гоголя, чьи русалки, ведьмы и утопленницы в изрядной степени перекочевали в «Польские предания» Лесьмяна. Жанетта Налевайк подробно останавливается на том, какие функции играли эти демонические персонажи женского пола в романтической литературе и какие метаморфозы они претерпели в творчестве Лесьмяна. Особенно здесь важен гоголевский контекст, характерный, к примеру, для написанного Лесьмяном в 1914 году рассказа «Ведьма» (в первую очередь тут, конечно, вспоминается знаменитая повесть Гоголя «Вий»). Некий издатель заказал Лесьмяну цикл сказок для детей, однако многими текстами, в частности, «Ведьмой», остался недоволен, посчитав их не по-детски страшными. Переговоры издателя и автора, как это часто бывает, зашли в тупик, и рассказ был опубликован только много лет спустя после смерти Лесьмяна. «Вия» и «Ведьму» объединяет, в частности, эротический мотив, при этом Ж. Налевайк подчеркивает, что у Лесьмяна он выражен сильнее (главного героя лесьмяновской истории, деревенского старосту, соблазняет пожилая женщина, оказавшаяся ведьмой), в то время как главное переживание гоголевского Хомы Брута сконцентрировано на конечности, бренности существования. Впрочем, тут, я думаю, с исследовательницей Лесьмяна категорически не согласился бы Дмитрий Быков — он, например, не раз называл сцену, в которой панночка-ведьма катается верхом на главном герое, а затем им же до смерти избивается, одним из лучших описаний полового акта в русской литературе, о чем довольно убедительно поведал, в частности, в своей лекции «Вий как русская эротическая утопия». С этим, конечно, можно спорить, однако несомненно, что гротескный образ ведьмы, ее сексуальная ненасытность, способность к фантастической метаморфозе и — самое главное! — амбивалентное отношение к ней обоих героев у Гоголя и Лесьмяна совпадают.

Серьезное внимание в книге уделено и связям «Есенин — Городецкий — Лесьмян» (подчеркну, что речь, конечно же, идет о раннем Есенине, поскольку Есенин-имажинист в эту цепочку совершенно не вписывается), в частности, образу «калик перехожих», которые, как и положено странникам, кочуют по некоторым стихотворениям этих авторов. Особенно много общего у таких текстов Лесьмяна, как «Солдат» и «Горбун», с лирикой Сергея Городецкого — их роднит мотив странствия, которое у обоих поэтов носит метафизический характер: их калики странствуют как при жизни, так и после смерти. Безусловно, для понимания поэзии Болеслава Лесьмяна очень важно и то обстоятельство, что писатель родился на Украине. И хотя после окончания Киевского университета Лесьмян уехал и более в родные места не возвращался, украинская природа и особенно украинский фольклор отозвались во многих его стихах, о чем и рассказывается в предпоследнем разделе монографии.

Самой же любопытной мне представляется заключительная глава книги, посвященная влиянию Лесьмяна на современную польскую поэзию. Это, по сути, открытый финал, приглашение к будущему обстоятельному разговору. В связи с Лесьмяном часто возникает вопрос: правда ли, что Лесьмян — поэт без продолжателей, последователей, учеников? «Неважно, есть ли у тебя преследователи, а важно, есть ли у тебя последователи», — верно подметил когда-то Евтушенко. Действительно, в польском литературоведении Лесьмян считается поэтом-одиночкой, не оставившим после себя не только школы, но даже и тех, кто развивал бы его поэтику. Конечно, это связано в первую очередь с уникальностью поэтического дара Лесьмяна — даже имитировать его манеру (отдельные иронические опыты, к примеру, тувимовский, не в счет) невероятно сложно, что уж говорить о ее развитии и творческом переосмыслении. Но вот что интересно — эстетика и интонация Лесьмяна неожиданном эхом отозвалась в стихах польских поэтов начала XXI века, и Жанета Налевайк этот факт зафиксировала и убедительно обосновала. Речь, в частности, идет о Ярославе Мареке Рымкевиче, развивающем лесьмяновскую эстетику смерти. О Эугениуше Ткачишине-Дыцком, как и Лесьмян, зачарованном триадой «любовь-смерть-природа». Об авторе книги «Столовые приборы для глистов» Богдане Славинском, продолжающем традиции лесьмяновской эстетики безобразного. И о Петре Мицнере, в текстах которого иногда отчетливо проскальзывает типично лесьмяновский эротизм.

Жанета Налевайк завершает книгу довольно нетривиально — вместо традиционного подведения итогов и оргвыводов читателю предлагается краткий обзор переводов наследия Лесьмяна на другие языки (кстати, внушительный список переводческих работ, выполненных многими известными мастерами, заодно опровергает миф о «непереводимости» Лесьмяна). Такой ход ни в коем случае не мешает нам сделать главный вывод самостоятельно. Прочитав эту книгу, мы в очередной раз получаем возможность наглядно, на очень интересных примерах, убедиться, что ни один, даже весьма самобытный поэт не развивается сам по себе, без посторонних влияний. Именно об этом замечательно сказал Бродский: «Подлинный поэт не бежит влияний и преемственности, но зачастую лелеет их и всячески подчеркивает». И именно как подлинный поэт, Лесьмян, испытавший множество влияний, черпавший вдохновение из множества источников, ни одному из них не позволял довлеть над собой и своей творческой индивидуальностью. Чужие влияния, чужие контексты совершенно не вредили Лесьмяну — наоборот, помогали ему в совершенстве овладеть самым важным искусством, какое только есть на свете: искусством быть собой.

 

Żaneta Nalewajk. Leśmian międzynarodowy — relacje kontekstowe. Studia komparatystyczne.

Kraków, Towarzystwo Autorów i Wydawców Prac Naukowych Universitas, 2016, 330 str.