Новая Польша 3/2017

Томаш Бурек — его место и роль в литературе

Томаш Бурек на обложке журнала "Топос".

У Томаша Бурека есть свои фанатичные поклонники — среди поэтов, писателей, критиков. Характер высказываний о его текстах и о нем самом показывает, что этот критик занимает сегодня место в ряду самых талантливых и востребованных комментаторов польской литературы.

Посвященный ему осенний номер двухмесячника «Топос» (№ 5, 2016) содержит более десятка статей, комментариев и высказываний, с разных точек зрения обсуждающих феномен, каковым в польской литературе является Томаш Бурек. Их авторы обращают внимание на широту диапазона его творчества, подчеркивают переломное значение опубликованных им сборников эссе, среди которых, в частности, «Вместо романа» (1971) и «Непростительные симпатии» (2011), а также отмечают факт функционирования его текстов во многих плоскостях литературной жизни. Решение посвятить значительную часть вышеуказанного журнала обсуждению фигуры Т. Бурека, а также присужденных ему в последнее время литературных премий и наград свидетельствует о его особом положении на литературной сцене. Бурека давно перестали рассматривать исключительно как комментатора — своим взглядом он охватывает состояние современной польской литературы в целом, все важные элементы, способствующие развитию нашей литературной жизни, — поэтому его воспринимают, скорее, как участника литературного процесса. Известный писатель, переводчик, театральный режиссер и литературный критик Антони Либера замечает: «Короче говоря, литературная критика, которую культивирует Бурек, сама представляет собой литературу — литературу о литературе — а стало быть, то, чем указанный жанр являлся на заре своего существования».

Обращая внимание на посвященные Буреку тексты, есть смысл отметить, что о нем пишут с признательностью и уважением, но это отнюдь не означает, будто мнения об его личности, методах работы и литературных взглядах единообразны; напротив — обладатели разных способов видения рисуют разные портреты названного критика, которые зависят от комментируемой проблематики и — что естественно — от убеждений пишущего. Интересно, однако, что, невзирая на вспыхивающие время от времени полемические столкновения и не всегда доброжелательные замечания по поводу Бурека, его образ остается цельным и непротиворечивым, а позиция — важной и стабильной. По мнению Либеры, «эрудиция Томаша, его небывалая память и, наконец, никогда не ведающая усталости любознательность вкупе с открытостью вещам, которые для него неизменно остаются новыми, импонируют и редко встречаются. Благодаря подобным чертам он предстает перед нами как выдающийся ученый старого закала — знаток литературы, на протяжении всей жизни систематически и с максимальным тщанием расширяющий свои познания».

Используя такой режим работы, Томаш Бурек обеспечивает литературной критике причитающееся ей место — при этом он трактует свое занятие с мужеством и ответственностью, обращая внимание на общую кондицию польской культуры и общества, какой она видится в зеркале литературы. Своими аналитическими исследованиями он создает разветвляющиеся продолжения и выявляет тождественность, заботится об исторической ясности и понимании, не боится замечать мнения других критиков, с легкостью приводит их в своих трудах и не пытается устраивать своего рода аукцион соперничающих друг с другом аргументов. В своем высказывании об этом критике известный теоретик и историк польской литературы Влодзимеж Болецкий констатирует: «Его литературная критика помогала читателям понимать традиции, выстраивала непрерывность литературного процесса и воскрешала значение историчности в мире, где она подверглась уничтожению и деградации, — иными словами, в Польской Народной Республике».

В качестве ведущего критика современной польской литературы Т. Бурек многократно ставил под сомнение ее ценность и смело задавал вопросы о статусе самой критики — о задачах, которые она решает, о механизмах, которым порой подчиняется. Первый этап его деятельности характеризуется отчетливыми ожиданиями по отношению к тексту. «Поздний» Бурек не проявляет прежней решимости в поисках «шедевральности», словно бы мощь литературной критики и ее разящая сила могли подвергаться рассмотрению только на определенных этапах. Любопытно и то обстоятельство, что, как пишет поэтесса и литературовед Малгожата Юда-Мелёх, «у Томаша Бурека, пожалуй, отсутствует душевная склонность к теории, однако в его текстах можно встретить обобщения, причем настолько ясные и прозрачные, что они обретают форму подлинной системы, если только читатель предпримет усилия, чтобы скомплектовать таковую, занявшись поиском "строительных материалов" для нее в разбросанных по разным текстам и иногда несколько закамуфлированных высказываниях».

Бурек, считающийся важным и талантливым критиком и эссеистом, в своих текстах выстроил образ исследователя, который, несмотря на решительность суждений и смелые классификации, не занимается второстепенными факторами, равно как не теряет времени на вопросы, того не заслуживающие. На него явно нагоняет скуку очевидная сосредоточенность на языке, он безжалостно вылавливает дешевку, халтурный кич и грубую вульгарность — зачастую с помощью красочных, убедительных в своей сочности и очень точных формулировок, причем одновременно Бурек избегает мелочности и придирчивости, не цепляется к мелочам. Он не концентрируется на эстетике и всегда выходит далеко за рамки простой оценки профессионализма. Тем самым этот критик не единожды срывал маски с преходящих веяний моды, разоблачая их. В беседе с поэтом, эссеистом и историком литературы Пшемыславом Даковичем он говорит: «Нам, впрочем, откуда-то известно, что жизнь может быть игрой, но, если в ней нет ничего сверх этого, то такая игра — заведомо проиграна».

По мнению Кшиштофа Красуского, «медиатизационной (посреднической) и так называемой эмпатической критике Бурек всегда противопоставлял проект и практику реконструкции выраженного в литературе общественного сознания. С самых первых шагов своей литературно-критической деятельности, например, в полемике с Анджеем Менцвелем, он доказывал, что смысл существования литературной критики в конечном счете заключается не в применении специализированных аналитических инструментов, а в ее устремлениях и целях, а также в тех общественных потребностях, из которых она сама произрастает. Литературная критика должна быть актом понимания и судом — через посредство интерпретируемого текста — над эпохой, которая этот текст породила».

В том, как описывается позиция Т. Бурека, видны требования, которые он предъявлял самому себе. Несогласие на идеологические привязанности и релятивное истолкование ценностей, на сиюминутных великих творцов и на сомнительные таланты — таковы знамена, под которыми он выступает. Бурека не интересуют ни переменчивые вкусы, ни преходящие, хоть и эффектные результаты, равно как и кратковременные тенденции. Литературу он понимает как предъявляющее высокие требования пространство познания и расширения своих возможностей и их границ. Себя самого — как критика, иначе говоря, человека, диагностирующего проблемы эпохи, ревизующего общественное сознание и кондицию общества, прочитывающего и разгадывающего мировоззренческие позиции. Этого не изменили ни идеологические вопросы, которые он подвергают пересмотру и перемещению, ни хорошо просматриваемая в его творчестве линия отказа от современности, поворота в сторону текстов минувших эпох. Похоже, что те требования, которые он сам себе навязал, не предусматривают ни многочисленных вкраплений о себе, ни слишком нахальных манифестов, ни акцентирования значимости собственных мнений. «Иначе говоря, для Томаша Бурека литература не сводится к широко понимаемому искусству слова, — говорит Либера, — не является всего лишь лабораторией методов и стилей высказывания, некой сокровищницей тем, мотивов и персонажей, а служит также — если не в первую очередь — одной из форм экспрессивного выражения духа человека, который ищет ответы на принципиальные вопросы, касающиеся его существования: об экзистенциальном смысле пребывания на Земле, о судьбе, о возможности и шансах спасения. При таком подходе Томаш Бурек предстает уже не только как наблюдатель и комментатор литературных произведений и явлений; здесь он сам становится героем драмы, иными словами, стороной ведущегося спора. В процессе этих своих стараний он — посредством постановки именно таких, а не каких-либо других вопросов — соучаствует в создании литературы. Литературы философского измерения».

Бескомпромиссность отличает его суждения как положительные, так и отрицательные. Он умеет окончательно и бесповоротно перечеркнуть текст или же, к примеру, выдать такой приговор (о прозе Станислава Чича): «Где ныне шедевры современной польской прозы? Вот один из них». Список ценимых им имен охватывает самые разные ориентации, стили, жанры и тенденции. Как пишет Ивона Смолька: «Поскольку Бурек — это критик, который отлично знает, чего он ждет от литературы, он всегда готов одарить доверием даже начинающего поэта, если только обнаруживает в его стихах хотя бы следы метафизических исканий или укорененности в традициях культуры. (…) Разумеется, удовлетворить его ожидания — нелегко, а иной раз просто невозможно».

Среди голосов о Буреке сегодня доминируют тексты подводящие итоги — его достижениям и писательской технике. В нем видят пример критика, которому удается избежать косности и позерства, и излагать свои мысли просто и доступно. Интересно, что, по словам Мацея Урбановского, «этот стиль еще не дождался обширного аналитического анализа, но на него обращали внимание почти все рецензенты творчества Бурека». К важным элементам его техники следует отнести частое применение эпиграфов, искрящихся остроумием и нередко заостряющих высказывание финалов, а также мастерское использование многослойной иронии, дисциплинированный язык, редакторскую доработанность, отсутствие жанровых автодефиниций. В его текстах всегда присутствуют черты эссеистичности и ощутимый элемент легкости, которую подчеркивают открытые заголовки (допускающие альтернативность и возможность иного прочтения, сформулированные в форме вопроса или содержащие четко выраженные сомнения, неуверенность)».

В контексте изменения его писательского стиля после 1989 г. (и тем самым отчетливого разделения литературно-критической деятельности Томаша Бурека на два этапа) ему ставят в вину банализацию языка и переориентацию на менее амбициозного читателя. Второй этап его творчества — это тексты более лапидарные, сконденсированные, сущностные; они явно нацелены на связность и экономность при одновременном сохранении выраженного с максимальной меткостью авторского мнения. Нелестные суждения, которые Бурек произносит о тех или иных текстах (главным образом о прозе) последних десяти или пятнадцати лет, упрочили бесспорность его взглядов и подчеркнули важность тех вопросов, по поводу которых он уже много лет бьет тревогу.

Особенным образом говорят о Буреке его сотрудники и знакомые — Ивона Смолька (писатель, юрист, издатель, редактор, деятель демократической оппозиции), Вацлав Холевинский (литературный критик) и Кшиштоф Дыбцяк (литературовед, профессор). В своих высказываниях они строят образ человека трудолюбивого, активно вовлеченного в близкие ему дела и зачастую бескомпромиссного. Подтверждая наиболее важные черты, выделяющие этого критика, они отмечают — говоря о своих и его биографиях — такую важную составляющую деятельности Бурека, как необычный тип скромности и смирения, который, невзирая на твердую уверенность суждений, делает его утверждения свидетельствами ответственности за описываемое им состояние дел. «В первую очередь Томаш Бурек являет собой отважного критика, — пишет Малгожата Юда-Мелёх. — Отважного, иначе говоря, идущего на риск. В его текстах мы найдем необычайно поляризованные оценки прочитанных им книг, а также авторов, — и здесь необходимо сказать, что его оценке подвергаются не только тексты, но и люди. Поскольку нет никакой дымовой завесы (в виде модной теории), которая бы в понимании Бурека могла отделить текст от автора».

Отдельного упоминания достойно то обстоятельство, что все писавшие о нем признавали существенными и черты его характера, которые видны в опубликованных им текстах, и пути его идеологических исканий, и его метод чтения книг, и отдельные элементы поэтики, и влияние окружения. Невозможно рассказывать о литературной критике Бурека без упоминания того, каким образом он видит себя в качестве критика. Редко обособляемое в его текстах автобиографическое «я» (как это отмечает  Урбановский) часто и отчетливо заменяется совсем другим «я», критическим — таким своеобразным манекеном, построенным из высказываемых самим Буреком соображений, из непосредственных обращений напрямую к потребителю, из риторических вопросов, языковых игр и манипуляций, из повторов, которые выдают его систему ценностей и переживаемые им эмоции, из разнообразных замечаний и остроумно обозначаемой собственной неуверенности, существующих возможностей и того, что заставляет задуматься, — впрочем, это заслуживает обстоятельного независимого обсуждения.

Если сегодня писать о Буреке — влиятельном эксперте в области литературы — то это нужно делать в контексте того, как он сам видит литературу, — как исследование человечности, познания самого себя, понимания собственной роли и поиск неизведанных дорог. Влодзимеж Болецкий в посвященном нашему герою тексте отмечает: «Бурек трактует литературу как свидетельство и выражение духовности человека», — и это представляется наиболее интересным из того, что надлежит сегодня искать в текстах Томаша Бурека.