Новая Польша 11/2016

Фокусник

(отрывок из романа)

Она связалась со всеми, с кем только могла. Задействовала все свои каналы. Но фильма под названием «Забастовка» нигде не нашла. Человек, который много лет работал на «Свободной Европе», клялся, что ни о каком Бошевском в жизни не слышал.
Благодаря знакомому поляку, который тридцать лет вкалывал в архиве ZDF*, она перевернула все зарегистрированные в компьютерах и незарегистрированные — как оказалось, такие тоже еще существуют — архивы. Длинные ряды пожелтевших карточек в деревянных ящиках, которые она, будучи молодой журналисткой, перебирала с горящими глазами, спокойно стояли годами на том же месте. Ничего не изменилось. Она охотно сопровождала Герхарда, когда тот навещал своего коллегу в архиве телевидения. Потом приходила одна. Хотела все знать, все закутки и закоулки. В этом здании ее завораживала каждая деталь. Но на этот раз запах прошлого не рассеивал ее внимания — она пришла с конкретной целью. Она подозревала, что компьютерные базы данных, к которым у нее был свободный доступ, не исчерпывали интересующих ее тем.
Архивист, выслушав Дагмару, заключил, что никогда не слышал о пленках с записями Герхарда 1980 года. Конечно, в архиве есть короткие фрагменты с забастовок в Гданьске, есть множество разных документов того времени, но точно нет ничего о Петре Бошевском. О Валенсе — есть, есть о Михнике, Ярузельском, но о каком-то Бошевском?
— Вы уверены? Я имею в виду только то, что снимал Герхард.
Они стояли в одном из многочисленных хранилищ, от пола до потолка заполненных бесчисленными рядами пленок. В соседнем помещении громоздились полки с картотеками, которых как-то никто не спешил оцифровывать.
— Вы думаете, что я мог бы забыть о чем-то подобном? — Пожилой мужчина в допотопных очках был немного похож на муху, и фамилия у него была соответствующая — Мушинский.
Она подняла на него вопросительный взгляд. Ей не хотелось его расстраивать, но, честно говоря, она считала, что еще как мог бы, даже наверняка забыл.
— Девочка, дорогая, — улыбнулся он кисло. — Я работаю здесь столько лет, сколько тебе сейчас. Пойдем, я поставлю чай!
У нее не было ни времени, ни желания пить чай, но она пошла. Герхард ценил Мушинского.
— Я эмигрировал из Щецина в 1975 году, — начал он свой рассказ несколько минут спустя, попивая чай из старого стакана, напоминающего тот, из которого тетя Веся пила чай во Вроцлаве.
— За пять лет до этого, в декабре тысяча девятьсот семидесятого года, мне было пятнадцать лет. Я шел домой из школы и совершенно случайно оказался в толпе бастующих рабочих судоверфи. Я видел горящий Воеводский комитет ПОРП*, штурм Воеводского комиссариата гражданской милиции, броневики и танки. Я был там, где стреляли, где гибли люди.
Он пил чай спокойно, как будто говорил об отпуске или о том, что снова пошел дождь.
— Самым молодым погибшим в той забастовке был пятнадцатилетний мальчик, товарищ моего брата.
Он замолчал и обвел взглядом картотеку, на фоне которой Дагмара увидела картину горящего здания полиции, бастующих судостроителей и мертвого мальчика.
Из горящего Щецина ее вырвал голос Мушинского.
— Я знаю каждый фильм Герхарда. Каждый! — повторил он с ударением. — Ты думаешь, что я бы не знал, будь у меня здесь такие записи? Я знаю тут каждый кадр периода «Солидарности», но Бошевского не знаю. А кто это?
— Мой отец.
— Отец? — он удивленно поднял брови.
Наверное, как большинство знакомых Герхарда, он думал, что Дагмара — его родная дочь.
Она немного рассказала ему о своем отце, о том, что Герхард его знал, о том, что он ездил в Свидник, в…
— В Свидник? — архивист почесал затылок. — Из Свидника у меня кое-что есть, но 1979 года!
— Есть?
То, что он принес ей в круглой пыльной коробке, удалось открыть лишь спустя несколько часов, благодаря помощи человека, который работал здесь уже только на четверть ставки. Он приехал, потому что Мушинский очень его просил.
— Когда-то я работал на полную ставку, потом на полставки, теперь на четверть, такие времена, — говорил он, снимая футляр с допотопного оборудования.
Пятнадцать минут камера показывала каких-то людей. Они кричали, бегали с польским флагом, с иконой Божьей Матери. Она потеряла надежду на то, что когда-нибудь сможет что-либо найти, что это верный путь. Вдруг из толпы появилось лицо отца. Он стоял на каких-то мешках у железнодорожных рельсов и кричал. Непонятно, что, потому что голос, едва узнаваемый, терялся в реве и криках людей.
Это все.
Она сглотнула слюну и оперлась на холодную стену.
— Все в порядке? — спросил архивист, с беспокойством глядя на ее ошарашенное лицо. — Может, воды?
Лучше водки, — подумала она и упала на стул.
Это точно не тот фильм, о котором упоминал Герхард в дневнике. Тот был снят в Гданьске, а этот в Свиднике. И все равно она хотела его получить.
Архивист обещал, что самое позднее завтра-послезавтра даст ей копию, пусть она только подпишет эту бумагу, вот здесь. Она вышла с образом отца на изнанке век. Отец. Худой, уставший и как будто ниже ростом, чем тот, который был у нее в памяти.
Она села в машину. Хотела позвонить Вальдемару, но не хватило сил. Поехала прямо на виллу Герхарда. Она все время возвращалась в его кабинет.
Зазвонил телефон. Вальдемар Чапески.
— Хорошо, что позвонила.
Она коротко и по делу рассказала ему, где была и что только что видела.
— Сейчас буду! — коротко ответил он.
Едва перешагнув через порог, он спросил:
— Зачем тебе этот фильм? — он был бледен, как труп.
— Как зачем, я хочу посмотреть, стоило ли из-за него умирать, — ответила она возбужденно.
Чапески молчал.
— Ради кого умирать? — спросил он наконец.
— Ради фильма, — почти крикнула Дагмара.
Он попытался погладить ее по пылающей щеке, но она отвернулась.
У него не было сомнений, что он не может сказать ей, кто попался с этим проклятым фильмом на границе. Петр Бошевский с некоторого времени больше не верил морякам. Не верил никому.
А дело было так: совершить короткую поездку во Вроцлав уговорил его тогда Герхард. Он попросил Вальдемара, чтобы тот помог ему перевезти деньги для бастующих. Во Вроцлаве Вальдемар познакомился с отцом Дагмары — Бошевским. Он не отказал, когда тот попросил его кое-что для него сделать. Вальдемар видел Петра Бошевского только раз в жизни, но не забыл потом никогда. Деньги удалось ввезти в Польшу. Эта контрабанда удалась; следующая, и последняя в его жизни — нет. Он попался на границе. Они подошли так, как будто уже ждали его. Обыскали и нашли пленку под твердой стенкой чемодана. Всего два дня он просидел на гэдээровской границе, всего два, его даже не тронули. У него забрали нечто гораздо более ценное — фильм, который Дагмара теперь так упорно ищет.
Имея в руках копа из Западного Берлина, в те времена можно было что-нибудь получить, выторговать. О Вальдемаре Чапески пограничники ГДР знали все — в каком районе работает, кто его непосредственный начальник, с кем дружит, кто его соседи. Они говорили. Он молчал. Да никто его ни о чем и не спрашивал. У него было впечатление, что они знают больше него, мелкой сошки в какой-то игре.
Все произошло чрезвычайно быстро. Через два дня он уже был дома. Он заплатил за это многолетним карьерным застоем и множеством неприятностей. Год практически не работал. Чапески с усилием сжал веки. На западной стороне это обошлось ему дороже, чем на восточной. Герхард умер, Бошевский убит, а он, Вальдемар Чапески, даже палкой не получил. Какие палки, палок на границе не было, ничего не было. С ним носились как с писаной торбой. Он понятия не имел, на кого его обменяли, кого потребовали за его освобождение. Ничего не знал.
Он никогда не скажет об этом Дагмаре. Никто никогда об этом не узнает. Он давно уже понял, что иногда в жизни лучше ложь, чем правда, гораздо лучше. Ложь не всегда так уж плоха. Он никогда не признается Дагмаре, что фильм, который ему не удалось провезти, скорее всего, стоил жизни ее отцу. Чем больше он об этом думал, тем возможнее ему это казалось. Спящие демоны — угрызения совести за то, что он не выполнил задание — снова вернулись.
Он должен взять себя в руки. Дагмара и он должны взять себя в руки.

Перевод Анастасии Векшиной