Новая Польша 9/2003

«ПОРАБОЩЕННЫЙ РАЗУМ» В РОССИИ

Владимир Британишский, переводчик «Порабощенного разума», недавно выпущенного петербургским издательством «Алетейя», напоминает русскому читателю: «Книга вышла в 1953 году в Париже на польском и французском языках, в том же году появилось немецкое издание и несколько англоязычных (в Лондоне, в Нью-Йорке, в Торонто), чуть позже — испанское, итальянское, шведское. (...) В 1951 году, когда он начал писать “Порабощенный разум”, Милошу было сорок лет». Что правда, то правда: ныне автору книги уже на пятьдесят с лишним лет больше, на те же самые полвека повзрослел и Санкт-Петербург, отпраздновавший в мае 2003 г. свое 300 летие.

За это долгое время — когда произведение Милоша как бы молча дожидалось перевода на русский — умер Сталин, потом, после безнадежности брежневского периода, один за другим начали рушиться режимы в Центральной и Восточной Европе, и наконец рухнул сам Советский Союз. Книга вышла по-русски через 12 лет после обретения независимости и Украиной, накануне вступления Литвы и Польши в политические структуры Европы, в ситуации, когда новая Россия по-прежнему ищет своего места на карте мира.

Мицкевич, Милош и Достоевский

В противоположность своему любимому поэту Адаму Мицкевичу, Милош никогда не был в Петербурге. Но что из того, что автор «Пана Тадеуша» пребывал в столице Российской империи несколько раз, если города этого не полюбил? У него там было немало друзей, но город наполнял его тревогой. Он счел его питомником бесчеловечной империи: царь, приказав «Тут строиться мы будем!», «заложил империи оплот, / Себе столицу, но не город людям»:

...И славянин, в воинственном напоре,

Зачем в пределы чуждые проник,

Где жил чухонец, где царило море?

Не зреет хлеб на той земле сырой,

Здесь ветер, мгла и слякоть постоянно,

И небо шлет лишь холод или зной,

Наверное, как дикий нрав тирана.

(«Дзяды», «Отрывок» стихотворение «Петербург», пер. В.Левика)

Когда я читаю эти строфы, мне сразу приходят в голову слова Милоша 80 х гг., которые я нашел в Париже в русском эмигрантском журнале «Континент»: «Я люблю русских, но не люблю России». Ибо Милош, хотя бы ввиду краев, откуда он родом, и языка своих произведений, был заведомо обречен отвергнуть принцип московско-петербургской империи, которая строила свою «органическую цивилизацию» на пожирании малых народов и соседних культур. Нелюбовь к «России» не мешала Милошу в плодотворных исследованиях творчества Достоевского и не оттолкнула его от дружбы с Бродским. Это общеизвестно — менее известно, что к переводу греческих книг Ветхого Завета, в частности Книги Премудрости Соломона, Милош приступил (как сам подчеркивает в «Саду наук») под влиянием чтения русских религиозных мыслителей, в первую очередь о. Сергия Булгакова.

Польша, Россия и «родимая Европа»

Мы помним, с какой ностальгией вспоминала в Литве Петербург Телимена из «Пана Тадеуша»: «О Петербурге я до сей поры жалею, / Воспоминания, что может быть милее» (здесь и далее пер. С.Мар (Аксеновой). Менее известно ее воспоминание о польском художнике, который жил в Петербурге, но сох от тоски по родине:

«Художник пан Орловский,

Артист, а вкус имел сугубо соплицовский, —

Тут пани прервала (Соплицам всем на свете

Милее прочих мест леса-дубравы эти). —

Орловский славился, гордилась им столица, —

Эскиз есть у меня, он в столике хранится!

Клянусь я маменькой, что в этой райской жизни

Орловский тосковал о брошенной отчизне,

С годами, кажется, любил ее все больше

И вечно рисовал приплоду милой Польши».

Русский переводчик «Порабощенного разума» снабдил перевод весьма ценной вступительной статьей, в которой стремится показать укорененность Милоша в малой «родимой Европе», в многокультурной Ковенской губернии, где родился, и Вильне, где возрастал и учился. Дед поэта со стороны отца был участником восстания 1963 г. и одновременно адъютантом Сигизмунда Сераковского. Британишский с явным удовлетворением пишет о помощи, которую оказали предку Милоша, спасавшемуся от палачей Муравьева-вешателя, русские старообрядцы: «Дед Милоша чудом избежал виселицы: русские старообрядцы из соседней деревни пошли на клятвопреступление, поклявшись, что их сосед за все время восстания не покидал своей усадьбы».

Литовцы вчера и сегодня

В последней главе «Порабощенного разума», озаглавленной «Балты», Милош приводит мнение анонимного «порабощенного ума»* по вопросу литовцев, латышей и эстонцев: «Если ты вечно будешь думать об этих своих балтах и о лагерях, то знаешь, что будет? — спросил меня в Варшаве мой друг, с недавних пор безоговорочно преклоняющийся перед диалектической мудростью Центра. — Ты доживешь свой век и станешь перед лицом Зевса, а он вытянет к тебе палец, — тут мой друг сделал грозный жест указательным пальцем, — и крикнет: Идиот! Ты потратил жизнь на глупости!» Я читаю эти слова в воскресенье 11 мая, то есть в тот день, когда Литва на всенародном референдуме решает, вступать ли ей в Евросоюз. Она с успехом — первой! — вышла из состава СССР, преодолела у себя коммунизм, но одолеет ли соблазн провинциальности и внесет ли в Европу свою старую многокультурность и терпимость времен Гедимина, Ягелло и Сигизмунда Августа?

Милош говорит об этой «родимой Европе» в Нобелевской лекции: «Прекрасно родиться в малой стране, где природа человечна и соразмерна человеку, где на протяжении столетий сосуществовали друг с другом разные языки и разные религии. Я имею в виду Литву, землю мифов и поэзии. И хотя моя семья уже с XVI века пользовалась польским языком, как многие семьи в Финляндии шведским, а в Ирландии английским, и в итоге я польский, а не литовский поэт, но пейзажи, а может быть, и духи Литвы, никогда меня не покидали. Прекрасно слышать с детства слова латинского богослужения, переводить в школе Овидия, учиться католической догматике и апологетике. Благословен тот, кому дан был судьбой в школьные и университетские годы такой город, каким был Вильно, город причудливый, город барочной, итальянской архитектуры, перенесенный в северные леса, город, где история запечатлена в каждом камне, город сорока католических костелов, но и множества синагог, евреи в те времена называли его Иерусалимом севера».

Приведенный фрагмент целиком включен во вступительную статью к русскому переводу «Порабощенного разума».

«Порабощенный ум спустя годы»

Русский перевод сделан по изданию. краковского «Выдавництва литерацкого» 1999 г., к которому Милош прибавил два сформулированных в 1996 и 1999 г. мнения о том, как существовали «порабощенные умы» в ПНР. Жаль, что издательство не позаботилось об обращении поэта к русским читателям. Приходится удовлетвориться этими «польскими дополнениями», в которых Милош критически относится к мнению, согласно которому в сталинской Польше не было «искушения гегельянством», а те, что защищали идеалы партии, делали это лишь ради карьеры и денег. В подтверждение он приводит слова Анджея Валицкого, в 50 е гг. студента Варшавского университета, который в книге «Порабощенный ум спустя годы» (1993) проницательно описал это явление как зачарованность марксизмом у значительной части интеллигентской молодежи. Интересно, возбудят ли сегодня интерес в Москве и Петербурге подобные вопросы, особенно по отношению к России?

Город хороших книг

Когда в начале 1993 г. я впервые приехал в Санкт-Петербург, еще недавно Ленинград, то прежде всего жаждал найти в нем магические места, связанные с Достоевским, Набоковым, Гончаровым — его Обломов снимал квартиру в Гороховой улице. Да, на той самой улице, которая в коммунистические времена носила имя Феликса Дзержинского, ибо здесь находилась первая резиденция печально прославленной ЧК. Но с этого первого пребывания я запомнил Петербург и как город хороших книг. Не все, что тогда в России издавали, можно было найти в Москве, за самыми лучшими книгами надо было оправляться в Петербург.

Годы спустя русские переводчики сами прислали мне в Краков две «польские книги», обе связанные с Петербургом. Первая — подарок Станислава Свяцкого, его перевод «Пана Тадеуша» (СПб, «Всемирное слово», 1998). Вторая и есть «Порабощенный разум» по-русски. Переводчик Владимир Британишский сделал на книге поразительно верную надпись: «Посылаю книгу Милоша, которая написана в 1953 г. на Запада и возвращается теперь, в 2003 м, с Востока в Польшу»... Лишь бы эти границы оставались всегда открытыми в обе стороны.

* В прошлом номере мы уже отметили, что более верным переводом заглавия было бы «Порабощенный ум». Не вступая в более основательный спор с переводчиком, отметим только, что, когда речь идет, как в данном случае, о применении данного термина к человеку, невозможно сказать о нем по-русски «порабощенный разум» — увы, только «ум». — Ред.