Новая Польша 9/2011

МАНДЕЛЬШТАМ В ПОЛЬШЕ

История поэзии Мандельштама в польских переводах датируется 1925 годом (это открытие сделал в двухтысячные годы Петр Мицнер, поэт и историк литературы). В изданной за год до майского переворота 1926 года книге «Мои полицейские воспоминания» чиновник польской полиции Генрик Варденский описывает, как в начале Первой Мировой войны под эгидой Польского национального комитета Романа Дмовского и Зыгмунта Велёпольского создавалась польская часть при русской армии. Эта часть, названная Пулавским легионом, должна была составлять противовес пехотным частям Пилсудского, формировавшего будущие легионы на стороне Австро-Венгрии. Мемуарист привел в своем любительском переводе две строфы рифмованного комментария Мандельштама: «Polacy, wszak nie ma sensu / W bohaterskich strzelcow czynach! / Nie poplynie wstecz korytem / Szara Wisla po nizinach! // Czyzby nie pokryly sniegi / Naszych stepow suchej trawy? / Czyz przystoi sie opierac / O Habsburgow kij koszlawy?». Одновременно это был, как ни парадоксально, пожалуй, первый в мире перевод стихов Мандельштама. Первая публикация стихотворения «Polacy!» на страницах популярного петербургского еженедельника «Нива» (№43 от 25 окт. 1914) сопровождала известие о создании в России польских частей. В кругах, близких Мандельштаму, среди завсегдатаев художественного погребка «Бродячая собака», рефлекс солидарности с польским делом был естественным. 16 ноября 1914 года на вечере польской поэзии и музыки в «Бродячей собаке» выступили, в частности, будущий «первый польский футурист» Ежи Янковский и композитор Люциан Марчевский и, что существенно, был исполнен Скрипичный концерт ля-мажор Карловича. Впрочем, здесь польская нота звучала не впервые.

В применении к панславистским лозунгам Дмовского (с 1908 года одного из главных руководителей неославянской политической диверсии в Австро-Венгрии), который еще в 1910 году провел под этими лозунгами празднование 500 летия битвы под Грюнвальдом — а в 1914 году эту традицию подхватила Россия, — доброжелательность к польскому делу в стихотворении Мандельштама нашла себе выражение в форме «малой оды», строго воспроизводящей классический, опознаваемый образец славянофильской политической лирики Тютчева. Тем же, что у Тютчева и славянофилов (а на их революционном крыле, например, у Бакунина) был и противник — империя Габсбургов:

Поляки! Я не вижу смысла

В безумном подвиге стрелков:

Иль ворон заклюет орлов?

Иль потечет обратно Висла?

Или снега не будут больше

Зимою покрывать ковыль?

Или о Габсбургов костыль

Пристало опираться Польше?

А ты, славянская комета,

В своем блужданьи вековом,

Рассыпалась чужим огнем,

Сообщница чужого света!

Для понимания намерений Мандельштама существенно версификационное и стилистическое единство этого стихотворения с написанной полутора годами позже (в январе 1916 го) антивоенной и антинационалистической «Одой миру», в конце концов получившей название «Зверинец». Призывая во вступлении «воздух горных стран — эфир [космический]; / Эфир, которым не сумели, / Не захотели мы дышать», а в финальной строфе оды рисуя образ почитания «чужестранца, / Как полубога, буйством танца / На берегах великих рек» (Волги и Рейна), поэт в пацифистском контексте предугадывает будущие мотивы «Стихов о неизвестном солдате» (1937). Мандельштам в своем подходе был последователен: между обоими стихотворениями посредниками оказываются статьи «Петр Чаадаев», «Слово и культура», «Пшеница человеческая» и такие стихи, как «А небо будущим беременно...» или «К немецкой речи». На первый взгляд незначительное в своей риторике, стихотворение «Polacy!» 1914 года занимает достойное место в этом ряду.

Начало настоящего знакомства с Мандельштамом в Польше приходится на 1934-1935 гг., когда поэт уже был арестован и сослан в Воронеж. Спустя десятилетия Юзеф Чапский в парижской эмиграции приводил in extenso стихотворение, которое запомнил со слов Дмитрия Философова в межвоенной Варшаве, поэтическое прощание с Петербургом в 1918 году: «Твой брат, Петрополь, умирает!..» У истоков интереса польских писателей к поэзии Мандельштама стоит как раз Философов (1872-1940). Этот выдающийся критик и публицист, видная фигура Серебряного века, редактор журнала «Мир искусства» (призванного к жизни Сергеем Дягилевым, создателем знаменитых «Русских балетов» и двоюродным братом Философова), ближайший друг и домочадец Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского, корреспондент Мариана Здеховского, в 1926 году оказался в Варшаве и осел тут на всю оставшуюся жизнь, врастая в польскую среду. В 1930 е годы, подчеркивая свои тесные связи с польской интеллектуальной элитой, он храбро выступил с публичным протестом против нараставшего в стране антисемитского психоза. По инициативе Ежи Гедройца в 1995 году на православном кладбище в варшавском районе Воля установлен мемориальный камень в честь Философова — могилу его отыскать так и не удалось.

Под конец 1934 года Философов создал в Варшаве польско-русский литературный салон, ироническое название которого — «Домик в Коломне» — было взято у Пушкина. Соучредителями этого частного семинара были Мария и Юзеф Гуттен-Чапские и Ежи Стемповский (вместе с отцом Станиславом, видным масоном, бывшим польским министром в правительстве Украинской Народной Республики) — будущие создатели парижской «Культуры» (1947-2000), столь заслуженной в деле сближения польских и русских либеральных кругов. К «Домику в Коломне» принадлежал также Рафал Блют, замечательный эссеист и один из лучших польских русистов. Обязанности секретаря исполнял поселившийся в Варшаве Лев Гомолицкий, молодой одаренный русский поэт, более известный как польский прозаик Леон Гомолицкий. В число завсегдатаев салона входили Мария Домбровская, Стефан Наперский, Владислав Татаркевич, Юлиан Тувим, Анеля Загорская (племянница и переводчица Джозефа Конрада), из младших — Юзеф Чехович, Болеслав Мицинский, Владислав Себыла, Влодзимеж Слободник. Время от времени здесь появлялся и молодой Ежи Гедройц. В близкой дружбе с Философовым оставались Налковская и Ивашкевич, который, в частности, его имел в виду, когда много лет спустя писал о недооцененной в польской жизни роли ополячивавшихся русских.

Неслучайным выглядит как то, что первый профессиональный польский перевод стихотворения Мандельштама (опубликованный в 1935 году) возник в этом кругу — его сделал Влодзимеж Слободник, так и то, что это было очень важное для Философова стихотворение «Декабрист». Переводы из Мандельштама печатались в основном в варшавской «Квадриге» (журнале группы, с которой был связан Слободник) и люблинской «Камене», редактором которой был Казимеж Анджей Яновский — второй предтеча среди переводчиков Мандельштама. Вероятно, под влиянием Гомолицкого, с которым он был дружен, к кругу переводчиков присоединился Северин Полляк — после войны самый заслуженный популяризатор русской литературы в Польше. Под редакцией Полляка и Мечислава Яструна в октябре 1945 года в третьем с момента возникновения журнала номере «Твурчости» «Колонка русской поэзии» наряду со стихами Ахматовой и Цветаевой представляла новый перевод из Мандельштама, на родине посмертно запрещенного. Из составленной теми же редакторами (с послесловием Гомолицкого) антологии «Два века русской поэзии» (1947) исчезло имя Ахматовой, проклятой после августовского постановления 1946 года и доклада Жданова. А к числу переводчиков Мандельштама присоединился Павел Герц — в годы войны советский лагерник, а до войны — юный любимец того же варшавского круга, в котором вращался Философов. Из следующих изданий антологии, вышедших в самый разгар сталинских лет в Польше (1951 и 1954) исчез не только Мандельштам, но и большинство поэтов Серебряного века, широко представленных в первом издании. Полляк восстановил справедливость после октября 56 го антологией «Сто тридцать поэтов» (1957). Тут уже было не пять стихотворений Мандельштама, как в первой антологии, а 16, в том числе четыре были переведены Ежи Помяновским, среди них ставшие потом такими знаменитыми, как «Цыганка» («Сегодня ночью, не солгу...»), которую пела Эва Демарчик, и первое стихотворение из «волчьего цикла» 1931 года («За гремучую доблесть грядущих веков...»).

Появился Мандельштам и на страницах созданного в послеоктябрьской ауре варшавского ежеквартального журнала «Опинье» («Мнения»). Редактором журнала был Полляк, а создавали его вместе с ним Земовит Федецкий и Анджей Ставар. Ставар, довоенный троцкист, прожил сталинские годы в неустанном ожидании ареста. Памятуя свой опыт, он предостерегал коллег: «Мнения! Что за мнения! Какое вы имеет право иметь мнения! Назовите себе журнал как хотите, только не “Мнения”, не то вас посадят!» Уже первый номер обратил внимание московских инстанций: впервые в мире здесь были напечатаны отрывки из «Доктора Живаго» — несколько глав в переводе вскоре скончавшейся Марии Монгирд. (После вмешательства советского посольства и после травли, вызванной выходом романа в Италии, ПИВ — польский Госиздат — расторг договор с Полляком на перевод всего романа.) Записка отдела культуры ЦК КПСС от 30 августа 1957 гласила:

“По сообщению краковского еженедельника «Жиче литерацке» (от 18 августа 1957 года), в Польше стал издаваться ежеквартальный журнал «Опинье» («Мнения»), посвященный вопросам советской культуры. Вышла первая книжка журнала. Судя по характеру отбора произведений, опубликованных в первой книжке, ежеквартальнику «Опинье» придается враждебная нам направленность.

Под предлогом «добросовестности информации» редакция ежеквартальника взяла курс на публикацию книг, в которых содержатся «вопросы болезненных исторических ревизий», курс на восхваление произведений идейно порочных и чуждых нам, подвергающихся у нас резкой критике.

В числе опубликованных в журнале «Опинье» произведений советских авторов — рассказ Яшина «Рычаги», а также отрывки из неопубликованного антисоветского романа Б.Пастернака «Доктор Живаго».

В связи с вышеизложенным Отдел культуры ЦК КПСС считал бы необходимым поручить советскому послу в Польше обратить внимание польских товарищей на недружественный характер журнала «Опинье» и в соответствующей форме высказать мысль о том, что критическое выступление польской партийной печати по поводу позиций журнала «Опинье» и прекращение дальнейшей публикации сочинения Пастернака было бы положительно встречено советской общественностью.

Было бы также целесообразно рекомендовать Секретариату Правления Союза писателей СССР и редколлегии «Литературной газеты» по получении ежеквартальника «Опинье» организовать публикацию открытого письма группы видных советских писателей, в котором подвергнуть критике позиции этого журнала. Направить это письмо для опубликования в польской прессе и в том числе в редакцию журнала «Опинье»”.

К записке прилагался проект текста телеграммы советскому послу в Варшаве: “Обратите внимание друзей на чуждую нам направленность журнала «Опинье», посвященного советской культуре. Выскажите мысль о том, что прекращение дальнейшей публикации романа Б.Пастернака и критическое выступление польской партийной печати по поводу позиций журнала «Опинье» встретит должное понимание советской общественности”. К документам приложена записка: “Просьба доложить т. Поспелову П.Н. (Обращает на себя внимание: 1. Журнал «Опинье» никто еще не видел. 2. Тон телеграммы)”. Под этим приписка от 2 сентября: «Тов. Воронцов В.В. сообщил, что эту записку М.А.Суслов видел и это его указание». 7 сентября Главлит (Главное управление охраны военных и государственных тайн в печати при Совете министров СССР) переслал в ЦК КПСС экземпляр первого номера журнала вместе со справкой о его содержании. 30 сентября заведующий отделом культуры ЦК КПСС отметил, что по этому вопросу предприняты «необходимые шаги». Вскоре «Литературная газета» напечатала зловещую статью «Чьи это “Мнения”?». Журнал не дожил до третьего номера. Черту под делом журнала подвела поездка Полляка в Москву. Так как он отказывался приехать по настойчивым приглашениям Союза советских писателей, приглашение было послано ВОКСом (Всесоюзным обществом культурных связей с зарубежными странами). По поручению ЦК гостям устроили торжественную встречу в правлении ССП, собравшемся чуть ли не в полном составе, а затем раздался сакраментальный вопрос. Почти дословно: «Кого вы там печатаете? Какая-то Цветаева, какой-то Мандельштам; а где же мы?»

Полляка, как он посмеивался, рассказывая много лет спустя, понесло. Изображая не слишком хорошее владение русским языком (который он ввиду происхождения отца знал с детства), он ответил: «Не унывайте, товарищи! Они заждались, теперь вы можете подождать. Мы сперва напечатаем Цветаеву, Мандельштама, а потом и вас напечатаем, напечатаем, только подождите».

 Перевод Натальи Горбаневской