Новая Польша 7-8/2018

Из писем к Марии Ренате Майеновой

Мария Рената Маенова (фото: архив)

Тересе — сердечно — о Ее и нашем Мастере

 

В истории Института литературных исследований Польской академии наук имя профессора Марии Ренаты Майеновой* занимает особое место. Она была одним из его создателей и организаторов в 1948 году, проработала в нем 40 лет, в течение десяти из них занимала пост замдиректора по научной части (1957–1968). После мартовских событий ее сняли с этой должности, а также уволили из Варшавского университета, где на факультете польского языка и литературы она вела занятия (лекции и семинары) по теории литературы. Профессор Майенова осталась на должности заведующей лаборатории, которая сегодня называется Лабораторией теоретической поэтики и литературного языка. Ее деятельность наложила особый отпечаток на научный облик Института*.

Профессор Майенова была неутомимым организатором международных конференций и научных съездов, посвященных семиотике, она первая в польской науке занялась текстологией, сфера ее интересов и исследований охватывала историю литературы (главным образом старопольской), поэтику (в самом широком значении) и собственно языковедческие вопросы, включая лексикографию. Профессор Майенова была создателем и первым редактором «Словаря польского языка XVI века», стояла у истоков и редактировала многотомное критическое издание «Собрания сочинений» Яна Кохановского (так называемое «сеймовое издание»). Широта этих интересов и научной деятельности находит свое отражение также в корреспонденции проф. Майеновой, которая частично уже стала объектом исследований*.

В записных книжках семейства Майен фигурирует ок. 250 заграничных адресов, из которых более 70 — это адреса русских ученых, с которыми проф. Майенова поддерживала контакт. Эти пропорции не удивляют. Как известно, Мария Рената Майенова была полькой по выбору. Она родилась в 1908 году в Белостоке, находившемся тогда под российской властью, ходила в русскую школу, а из дома вынесла два языка — русский и идиш. Травма военных лет привела к тому, что второй из этих языков она забыла.

В нашем распоряжении находится только односторонняя корреспонденция, а именно письма, адресованные М.Р. Майеновой, большинство из которых написаны по-русски. Всего их 374, среди них только 11 польских. Письма относятся к периоду с 1956 до 1987 года. Самое старшее из них — это письмо проф. Б.В. Томашевского, написанное в конце 1956 года. Особого внимания заслуживают как содержащиеся в нем оценки работ польских исследовательниц, так и необычайная вежливость.

 

26 декабря 1956 года

Глубокоуважаемая госпожа Майенова,

По-видимому (sic!), Вашей любезности я обязан получением книг — двух томов Марии Длуской, исследования по теории и истории польского стихосложения, и тома «Силлабизм» под Вашей редакцией и редакцией Здиславы Копчинской. Книги эти меня поразили своим объемом и тщательностью анализа богатейшего материала. С трепетом приступаю к их изучению. К моему стыду я совершенно не в курсе польской науки о стихе. Приходится завидовать Вашим работам, до которых нам далеко.

Прошу Вас принять мою глубокую благодарность и, если это позволено, передать авторам этих книг мой привет — дань моего восхищения и уважения к их капитальным трудам.

К сожалению, я лишен возможности послать Вам что-либо приближающееся к работам такого значения. Сейчас я замыкаюсь на работе над второй книгой своей монографии о Пушкине. По поэтике я сдал в печать работу по строфике Пушкина, а в настоящем году должен сдать в печать учебник русской стилистики и привести в порядок учебник русского стихосложения. Эти работы, когда они выйдут в свет, обязательно препровожу Вам.

Желаю Вам счастливого и творчески богатого Нового года!

Б. Томашевский

 

Количественная статистика сохранившихся писем представлена следующим образом: больше всего писем сохранилось от Ю.М. Лотмана с женой Зарой Минц (40) и от И.А. Мельчука с Лидой Иорданской (29). Остальная статистика выглядит так: Р.М. Фрумкина (20), Д.С. Лихачев (20), Ю.Д. Апресян (19), В.Е. Холщевников (17), Т.М. Николаева (17), А.К. Жолковский (16), В.А. Успенский с Галей Коршуновой (15), В.В. Иванов (14), М. Тарлинская (14), В.В. Виноградов с Н. Малышевой (14), Е.В. Падучева с А.А. Зализняком (12), С.И. Гиндин (11). Среди сохранившихся в меньшем количестве писем также встречаются весьма значительные. К ним относятся, к примеру, письма М.Л. Гаспарова, А.П. Евгеньевой, И.К. Щеглова и другие.

Более 20 лет продолжалась переписка с Ю.М. Лотманом (3 февраля 1967 г. – 26 декабря 1987 г.), немногим меньше — с Ю.Д. Апресяном, Е.В. Падучевой, М.Л. Гаспаровым и В.А. Успенским.

Адресованные Майеновой письма обычно не инициировали знакомство, а были его продолжением. Писем, с которых знакомство начинается, очень мало. Чаще всего первое письмо — это следствие встречи на конференции или реакция на присланные тексты. Преимущественно все письма, начинающие знакомство, приходятся на 60-е годы. Это связано с тем, что в те годы Майенова исполняла обязанности замдиректора по научным вопросам и вела активную научно-организаторскую деятельность. С 50-х годов сохранилось всего два письма (от Б.В. Томашевского и В.В. Штокмар), в 70-х и 80-х годах писем, свидетельствующих о новых контактах, получено было совсем немного.

Тематически письма касаются как научных и организационных вопросов, так и личных отношений. Повторяется в них тема приезда на организованные в Польше конференции. Профессор Майенова всегда отправляла именные приглашения конкретным людям, опасаясь приезда «случайных» гостей. Нередко, кроме официального приглашения, она высылала также личное, по которому легче было получить согласие на выезд в надлежащих инстанциях. В этом смысле письма иллюстрируют историю эпохи, а на ее фоне — биографии отдельных ученых.

Молодому читателю следует пояснить, что для публикации научной статьи в Польше, ученому из Советского Союза надо было получить официальное приглашение. Михаил Гаспаров пишет: «Для того, чтобы получить в Институте мировой литературы, где я работаю (в секторе античной литературы), разрешение на отправку статьи за границу, мне нужно будет получить от Вас официальное предложение на официальном Бланке» (письмо от 19 июня 1969 г.).

Получение согласия на приезд на конференцию в Польшу часто граничило с чудом. Вячеслав Иванов в письме от 25 августа 1964 года сообщает, что не приедет ни по приглашению Института литературных исследований, ни по приглашению Варшавского университета, где он должен был прочитать цикл лекций: «Причины этого Вам известны, я здесь не при чем. (…) Доклад у меня был написан, и я надеюсь переслать его вместе с теми статьями по метрике, о которых писал Вам раньше». Написанный им вместе с Владимиром Топоровым текст, ввиду отсутствия авторов, был прочтен участникам конференции. Конференция, посвященная общей и славянской метрике, состоялась в Варшаве 24–29 августа 1964 года, а Семиотическая конференция, организованная Институтом литературных исследований, 27–29 августа 1965 года. «[…] наконец, все выяснилось и могу ответить вам: ни я, ни Юра А. не приедем — всё по той же причине… Жаль вообще, обидно, что Вы хлопотали зазря, да что поделаешь», — писал Игорь Мельчук в письме от 13 мая 1967 года.

Личные приглашения, которые присылала русским коллегам проф. Майенова, тоже нередко приносили нулевой результат. Это касалось Третьего международного семиотического симпозиума в Варшаве 25 августа – 1 сентября 1968 года.

 

Я хотел бы поучаствовать в симпозиуме, и надеюсь привезти доклад на тему «Семантика и практическая лексикография». Удастся ли осуществить эту поездку, не знаю; как известно «сие от нас не зависит». Недели две-три назад […] я пошел было в ОВИР за документами, намереваясь реализовать Ваше давнишнее приглашение, но оказалось, что сроки характеристики уже истекли. Теперь […] ничего не выйдет. (Ю.Д. Апресян, письмо от 5 марта 1968 г.)

 

Алик (Жолковский) говорил мне, что он уже сообщил Вам о том, что я не смогу приехать по причинам ни в коей мере от меня не зависящим. Тем не менее, я прошу считать меня участникам конгресса. […] Доклад будет за меня делать Алик, для которого я переведу этот текст на английский язык. (Ю.К. Щеглов, письмо от 28 июля 1968 г.)

 

Нет слов, чтобы передать Вам, как я огорчен тем, что не смогу воспользоваться Вашим любезным приглашением… Я от души желаю всяческих успехов научной конференции, принять участие в которой, к сожалению, не смогу. Были ли Вы на конгрессе славистов? Я и там не смог побывать, хотя совсем уж было собрался. (Ю.М. Лотман, письмо от 11 августа 1968 г.)

 

Прибыть на конференцию я, к величайшему моему сожалению не смогу. Приглашение, посланное мне зимой, затерялось где-то в академических инстанциях; напоминание о нем я получил недели три назад и поспешил узнать, могу ли я получить требуемую командировку; но оказалось, что оформлять уже поздно. (М.Л. Гаспаров, письмо от 28 апреля 1971 г.)

 

В Польшу мне приехать не удалось и не удастся, несмотря на разрешение директора. Из высших инстанций (не знаю уж, каких) мне передали, что сейчас удлинились сроки заблаговременности вызовов и что вызов на май, присланный в январе и подписанный директором в первых числах февраля, — это уже слишком поздно. (…) Хоть я и домосед, но мне досадно и совестно — чувствую себя так, словно чем-то подвел лично Вас. (М.Л. Гаспаров, письмо от 4 марта 1974 г.)

 

Примеры можно приводить и дальше.

В письмах появляются также другие исторические аспекты человеческих судеб, отблески событий, повлиявших на биографии пишущих.

 

Что касается меня, то этим летом Институт [русского языка], а с ним и Академия, от меня освободились: я не был переаттестован на очередной срок в должности младшего научного сотрудника, которую занимал там почти 12 лет. За это время я очень сросся с институтом, [...] так что расставание было не без крови. (Ю.Д. Апресян, письмо от 11 октября 1972 г.)

 

К сожалению, у нас новости неважные. Меня уволили из института в связи с непереаттестацией нескольких сотрудников Института Русского Языка [...] (я там высказалась). Без работы не останусь конечно (пойду к Юре А.), но до сих пор трясет от бессильной ярости. (Л.Н. Иорданская, письмо от 30 декабря 1973 г.)

 

Алику (Жолковскому) в лаборатории не продлили договор (эта честь среди всех сотрудников была оказана только ему) и сейчас он — свободный художник. (Ю.Д. Апресян, письмо от 5 марта 1974 г.)

 

Сложно было также пригласить Марию Ренату Майенову в Советский Союз. В письме к Борису Успенскому Юрий Лотман пишет: «Относительно Марии Львовны стараемся, но результаты сомнительны» (письмо от 2 апреля 1973 г.). Профессор Майенова так и не получила разрешение советских властей приехать на Семиотическую конференцию под Тарту. Б.А. Успенский пишет: «Счастье было так возможно» (апрель 1974 г.).

Трудности касались также сотрудничества в области издательской деятельности — публикации общих польско-русских томов. Планировалось издание серии монографий по славянской поэтике. С этой целью должны были встретиться профессора Мария Майенова, Борис Успенский и Михаил Лотман. Конференция в Варшаве планировалась на 18-22 ноября 1974 года, однако русские ученые в результате так и не смогли приехать, как пишет Успенский: «Вы знаете, как мы все тяжелые на подъем» (письмо от 16 октября 1974 г.), — и рассчитывает, что Мария Львовна сможет приехать к ним. Это совместное издание так и не состоялось.

Один из русско-польских томов подготовил известный исследователь культуры А.М. Панченко. В нем должна была быть опубликована статья Б.А. Успенского и В.М. Живого «Царь и Бог». «Сборник не состоялся из-за польских событий», — пишет автор комментариев к переписке Лотмана и Успенского.

На протяжении всей переписки письма, рецензии, лекарства, которые высылает Мария Рената Майенова, доходят с трудом. Профессор Лотман пишет об этом образно: 

 

Получили ли Вы 3-й том «Семиотики» и  о ф и ц и а л ь н о е приглашение на Симпозиум в Тарту (Кяэрику)? Получили ли Вы мои тезисы для Варшавского съезда? Спрашиваю об этом с тревогой, поскольку злой дух, играющий в нашей переписке хоть и противоречащую материалистическому мировоззрению, но вполне ощутимую роль, продолжает свои шутки: Ваши письма доходят до меня с опозданиями и перебоями, с моими, видимо, дела не лучше. Б.А. Успенский показывал мне Ваше последнее письмо, из которого явствует, что все эти материалы Вами  д о  с и х  п о р  н е   п о л у ч е н ы. (Письмо от 6 февраля 1968 г.)

 

В другом письме Лотман пишет: «Наша переписка подвержена влиянию неблагоприятных светил» (письмо от 27 апреля 1967 г.). В одном из писем в эпиграф вынесены слова русской народной песни: «Мои письма не доходят, слуги верные не доносят…» (письмо без даты и конверта).

Профессор Майенова, которая выбирается в США, выступает также посредником в переписке Лотмана с Кристиной Поморской (женой Романа Якобсона).

 

Около года назад я получила ее письмо, где она писала, что Мутон выслал мне два тома «Избр. соч.» Романа Осиповича. Я их, конечно, не получал. Как говорил Гоголь, «чиновники народ того, ненадежный». Я ей, конечно, обо всем этом напишу, но моих писем из ГДР (в прошлом году) и Тарту (в этом) она, видимо, не получала. Получит ли из Будапешта?» (Ю.М. Лотман, письмо от 1 октября 1987 г.)

 

Отзвуки большой истории проникают в письма в форме более или менее завуалированных реакций на события в Польше. Мы находим здесь эхо мартовских событий 1968 года. Жена Виноградова (Н. Малышева) пишет о своем муже: «Пусть он перестанет тревожиться. Все будет у Вас хорошо» (письмо от 21 апреля 1968 г.).

 

Самым приятным для меня в нем было то, что безличный «Оргкомитет конгресса» (…) оказался Вами. [...] Дело в том, что мы здесь некоторое время назад потеряли уверенность в том, что Конгресс состоится в намеченный срок или в первоначально задуманном виде. Я искренне рад, что эти опасения не оправдались. Пользуюсь случаем выразить свою признательность и самые лучшие пожелания Вам и профессору С. Жулкевскому (Ю.К. Щеглов, письмо от 28 июля 1968 г.)

 

[...] Как всегда, мы все — я среди всех — думаем о Вас с самым теплым чувством и глубоким уважением. Пусть у Вас всё будет хорошо! (И.А. Мельчук, письмо от 18 декабря 1968 г.).

 

Явственно прочитываются также реакции на «Солидарность» и военное положение. Топоров желает «здоровья, сил, бодрости духа, стойкости» и добавляет: «В эти дни особенно часто с особым чувством вспоминаем Вас» (письмо от 13 декабря 1981 г.). Лида Иорданская дописывает несколько строк под письмом мужа, Игоря Мельчука: «Очень хочется увидеться. Может быть, это случится, особенно если в Польше дела и дальше пойдут как сейчас. Гордимся Польшей» (письмо от 3–8 марта 1981 г.).

Выраженные эзоповым языком опасения на тему того, как будет развиваться ситуация в Польше, страх перед советским военным вмешательством сквозят в письмах М.Ю. Лотмана к Б.А. Успенскому:

 

Я все время думаю о М<арии> Л<ьвовне> персонально и генерально. Боязнь, что мы с Вами вдруг, потеряв стыд и разум, припремся к ней незваные в гости, меня совершенно с ума сводит. Эта мысль не покидает меня ни днем, ни ночью буквально. Я ведь знаю свой характер: мало заср… свой родной дом — надо и все вокруг. (Письмо от 27 марта 1981 г.)*.

Вы мне не отвечаете [...], мне сейчас плохо: дело не в руке, которая все же изводит меня постоянной, хотя и не сильной болью, и не в сотне других блошиных укусов, а в постоянной боязни за благополучие Марии Львовны и ее близких. Это делается моим пунктом умопомешательства, мысль о котором буквально не покидает меня ни днем, ни ночью. Уныние грех, но как удержаться от уныния? Сам знаю, что на печального и вошь лезет, но как быть человеку, который не знает и не имеет Бога и привык опираться только на себя и вдруг осознает, как слабы и насколько устали эти опоры? (Письмо от 5 апреля 1981 г.)*.

Летом 1981 года Б.А. Успенский с детьми ездил в ГДР, а на обратном пути останавливался в Польше. Юрий Михайлович пишет другу:

 

Очень бы хотелось повидаться: не только вас повидать, но и поговорить о Вашем вояже и промежуточных остановках. Зная Вашу (и свою) инвазивность, я очень боюсь, что Вы, незваный и непрошеный, вдруг заявитесь к Марии Львовне. Уж попридержите характер, батюшка, стыдно перед людьми! (Письмо от 11 августа 1981 г.)*

Сразу же после введения военного положения Михаил, сын Лотмана, вместе со своей женой присылают телеграмму: «Примите в это трудное время наши самые искренние заверения в любви и солидарности». (17 декабря 1981 г.)

А вот как пишет об этом Юрий Апресян:

 

Надо ли писать, как часто, с какой любовью и горечью мы думаем обо всех наших польских друзьях. И в особенности о Вас! Очень тревожно, и мучит тяжелое чувство бессилия: так хотелось бы помочь — и ничего не можешь сделать.

Я часто вспоминаю осень 76 года, когда мы с вами ходили по Варшаве и говорили о жизни. Тогда казалось, что все очень плохо, но трудно было представить, что через шесть лет действительность настолько превзойдет самые мрачные ожидания. (Письмо от 7 февраля 1982 г.)

 

К Марии Львовне Майеновой ученые в Советском Союзе относились как к человеку, на которого была возложена особая научная миссия — наладить связь между Востоком и Западом. Значение научных конференций, которые она организовывала, трудно переоценить. Для многих молодых научных сотрудников из России, которые сегодня стали специалистами мирового уровня, это был первый непосредственный контакт с западными учеными, а для многих польских исследователей — первый контакт как с западными филологами, так и c коллегами из так называемого «Восточного блока».

Письма, адресованные М.Л. Майеновой, содержат также оценку ее работ и ее ближайших сотрудников (Люциллы Пщоловской, Анны Вежбицкой, Анджея Богуславского), а также всего ее научного окружения. Начнем со «Словаря польского языка XVI века». Профессор А.П. Евгеньева, известный лексикограф, автор синонимических словарей русского языка, в 1964–1967 гг. четырежды возвращается в письмах к теме словаря, создателем и редактором которого была профессор Майенова. Это был период разработки принципов построения диахронического словаря, редактирования первого тома, время «борьбы за словарь», когда Марии Львовне приходилось аргументировать необходимость создания этого словаря. Евгеньева пишет:

 

Стоит ли говорить о том, к о м у он нужен: языковедам или литературоведам, или ещё кому-нибудь? Я как-то иначе смотрю на это. Мне кажется, что вы решаете о ч е н ь  в а ж- н у ю  л е к с и к о г р а ф и ч е с к у ю задачу, а именно: какие стороны языка и как должен описывать, показывать и с т о- р и ч е с к и й  с л о в а р ь, чтобы дать наиболее ясное представление о языке той или иной эпохи. Т. е. задача  л е к-  с и к о г р а ф и ч е с к а я, а не литературоведческая или, собственно лингвистическая и т.д. Так о ней и надо говорить. (Письмо от 18 января 1964 г.)

 

Объем словарного материала А.П. Евгеньеву просто потряс:

 

От души рада, что Ваши разработки словаря приняты. «Словечко А» союз и частица и нам всегда доставляет много трудностей, но как Вы «преодолели» 170 000. Я не имела дела более чем с 20 000 карточек. А 170.000! (Письмо от 12 февраля 1964 г.)

 

Мне, конечно, очень хочется взглянуть на Ваш первый том. Замысел его и широта охвата материала ведь совершенно необычны. (Письмо от 5 мая 1966 г.)

 

Ваш словарь [...] дает необычайно богатую и интересную картину жизни слова. (Письмо от 27 ноября 1967 г.)

 

Апресян формулирует оценку еще более лапидарным способом:

 

Кто-кто, а Вы можете быть спокойны за судьбу своих детищ — и за уникальный, не имеющий равных в мире, словарь и за Вашу лингволитературоведческую работу. (Письмо от 13 ноября 1980 г.)

 

Профессор Майенова говорила о себе «филолог» и хотела, чтобы именно это слово было написано на ее могильной плите. Таким образом она подчеркивала общность двух названных выше областей. Она многократно повторяла, что нельзя заниматься литературоведением, не принимая в расчет лингвистические открытия, и была создателем языковедческой поэтики. Конференции, которые она организовывала, носили интердисциплинарный характер.

Вот еще несколько оценок ее работы. Дмитрий Сергеевич Лихачев писал так:

 

Каждый раз, когда я бываю в Варшаве, я испытываю подъем и возвращаюсь в хорошем настроении. Мне нравится интенсивность умственной жизни в Польше. [...] Ваша деятельность и Вы сами очень нужны всем. (Письмо от 8 августа 1966 г.)

 

А вот мнение Сергея Гиндина:

 

Вот только сейчас [...] отвечаю на ваше замечательное письмо. Да-да, именно замечательное — по силе Вашего духа, и по глубине ума, и по умению в немногих словах дать почувствовать самую суть и нарисовать целую панораму… Это та высота, которая для нас, не имеющих Вашей школы и Вашей культуры, вряд ли достижима. Юрий Михайлович, которому я показал письмо на конференции у славяноведов, полностью со мной согласился и сказал: «действительно слов мало, а все понятно». (Письмо от 8 апреля 1982 г.)

 

Письма Михаила Леоновича Гаспарова носят наиболее профессиональный характер, это письма «по существу», непосредственно связанные с работой. Ему проф. Майенова задает множество вопросов, касающихся поэтики античной литературы и получает профессиональные ответы.

Важным элементом писем являются отношения между адресатом и отправителем. На близость указывают уже процитированные фрагменты, в которых русские ученые беспокоились о судьбе Марии Львовны. Но не только. Приведем лишь несколько высказываний. «С т р а ш н о  с к у ч а ю  п о  В а м, — признается Ю.М. Лотман, подчеркивая эти слова, — Мы очень Вас полюбили и как-то сроднились душевно» (письмо от 28 сентября 1974 г.). «Пишу Вам только для того, чтобы Вы знали, что мы живы и любим Вас по-прежнему», — пишет Игорь Мельчук (письмо от 10 апреля 1974 г.). «Вас я всегда ощущал и ощущаю теперь как очень близкого человека», — Юрий Апресян (недатированное письмо).

Михаил Гаспаров написал:

 

Спасибо Вам за доброе письмо: для меня это повод ещё раз признаться Вам, как много для меня значили и значат встречи с Вами и с Вашими работами. Хотя разговора у нас было мало, а по моим сочинениям это, наверное, гораздо менее заметно, чем могло бы быть заметно. Я работаю на гораздо меньшем участке науки, чем Вы, но когда бывает трудно, то ободряю себя самонадеянной мыслью, что все-таки я Ваш сосед по науке. (письмо от 10 июня 1985 г.)

 

И вот еще: «Спасибо Вам, Мария Львовна, за письмо и добрую память. Бывают такие признания в уважении, которые значат больше, чем признания в любви» (М.Л. Гаспаров, письмо от 24 мая 1987 г.).

Подобных признаний множество.

Трудно не упомянуть о том, как Мария Львовна заботилась о своих далеких друзьях, о том, как старалась помочь, в том числе присылая лекарства. Об этом свидетельствуют упоминания во многих письмах.

 

Бесконечно благодарю Вас за заботу о В.В. и за присылку драгоценного Diabinese. (Н.М. Малышека, жена В.В. Виноградова, письмо от 26 декабря 1965 г.)

 

До меня так и не дошло первое (давно посланное) лекарство. (В.В. Иванов, письмо без даты)

 

Мы оба с Юрой бесконечно благодарны Вам за инсулин, который привезла Нина. [...] Заболела я совершенно внезапно. [...] Мне дали в виде эксперимента 100 таблеток лекарства Salazopiryny, единственного специального средства для лечения такой болезни. Это меня вывело из состояния катастрофы. [...] Изготовляется оно в городе Упсала [...] В Москве его нигде нет, в том числе и там, где есть всё. (Р.М. Фрумкина, письмо от 10 августа 1966 г.)

 

[...] Спасибо за Ваше внимание и поддержку. [...] Это лекарство пока оказывает на меня только хорошее действие: оно поддерживает и не вызывает осложнений. (Р.М. Фрумкина, письмо от 26 июня 1967 г.)

 

[...] Муж [...] потребляет пузыречки и чувствует себя исключительно хорошо. (Р.М. Фрумкина, письмо от 6 сентября 1965 г.)

 

Есть, как всегда, к Вам просьба. [...] Отец, ветеран войны, болен артрозом: это жуткое заболевание суставов. Лекарство от этого производят в Польше, оно называется «Метиндол» (Metindol) или «Indocid». Здесь его достать — увы! — не удается. Очень совестно беспокоить Вас [...] Боюсь, однако, что лекарство нельзя пересылать к нам по почте. (И.А. Мельчук, письмо от 15 января 1974 г.)

 

Дружеская помощь не ограничивалась пересылкой лекарств или книг. Это была также психологическая поддержка. Пишет С.И. Гиндин:

 

Трудно описать, как тронула и порадовала меня Ваша открытка. С течением лет всё больше привыкаешь к тому, что людям, даже коллегам и сослуживцам, нет дела друг до друга. И вдруг вот такое письмецо — за тысячи километров тебя помнят, тобой интересуются. Это очень дорого и важно в жизни. Спасибо Вам. (Письмо от 3 июня 1982 г.)

 

Из писем, из описаний ее научной работы и организационной деятельности, складывается не только образ самой проф. Майеновой, но и портреты множества пишущих ей людей. Мария Рената Майенова предстает перед нами как организатор научного процесса, создательница словарных концепций и старопольских издательств, исследователь семиотики, поэтики, теории стихосложения и теории текста, ученым, вокруг которого собрался обширный круг коллег и учеников. Среди них те, кого упоминают и помнят русские друзья, например, Люцилла Пщоловская и Анна Вежбицкая. Мария Рената Майенова — это человек, которого с большинством его адресатов связывают теплые дружеские отношения, это человек, о котором беспокоятся, с которым хотелось бы повидаться, близкий по духу соратник и единомышленник. Письма в большинстве своем носят экстравертный характер, касаются внешних событий (конференции, научное сотрудничество, биографические издания), однако, нередко содержат и интровертные элементы — слова об отношении к самому себе, например. Некоторые письма почти полностью посвящены «размышлениям о себе», что само по себе свидетельствует об особенной близости переписывающихся людей. Вот, например, фрагмент одного из писем Юрия Дерениковича Апресяна (13 ноября 1980 г.):

 

В последнее время, размышляя о жизни своих друзей, среди которых я имею дерзость числить и Вас, я уяснил для себя различие между целями человека и смыслом его жизни. Цели — вещь рациональная и прозаическая. Они подвластны желаниям и воли человека и целиком сосредоточены в нём самом. [...] Смысл жизни — вещь гораздо более редкая и ценная — всегда выше цели, и человеку неподвластен. Это — сумма добра, которая возникает в мире для других людей независимо от желания и сознательных усилий человека. [...] Я нахожу, что ваша жизнь полна именно этого глубокого и человеческого смысла.

 

В письмах можно проследить динамику развивающихся отношений. Это видно по речевому поведению, в том, как корреспонденты обращаются друг к другу. Вот метатекстовые делимитационные элементы писем, адресованных проф. Майеновой. Они важны ввиду прямой декларации своего отношения к адресату. М.Ю. Лотман свои первые письма начинает обращениями «Дорогая пани профессор! (3 февраля 1967 г.), «Дорогая профессор Майенова! (5 февраля 1967 г.), потом «Дорогая Коллега!» (14 октября 1967 г.), а начиная с письма от 23 мая 1968 года «Дорогая Мария Львовна!».

Первое сохранившееся письмо Игоря Мельчука начинается со слов: «Глубокоуважаемая Мария Львовна» (14 октября 1966 г.), но уже в следующих письмах, со второй половины 1967 года, он обращается к ней «Дорогая Мария Львовна» и «Милая Мария Львовна». В письмах с конца 70-х годов и позднее русский ученый обращается к Майеновой «Родная Мария Львовна» или даже «Родная наша Мария Львовна». Это уже принятие адресата в семью — показатель самой тесной близости (по-польски так и не скажешь).

Следует заметить, что к проф. Майеновой русские ученые обращаются по имени-отчеству — это форма, которая в языке зарезервирована только для «своих» — по отношению к иностранцам она обычно не используется. И это еще один сигнал, свидетельствующий о включении адресата в свой мир.

Старшее поколение в обращениях еще использует форму мужского рода: «Профессору, доктору М.Р. Майеновой», «Глубокоуважаемый профессор» (В.Д. Левин, письмо от 19 октября 1966 г. и на официальном бланке), «Глубокоуважаемый профессор Майенова» (А.Н. Колмогоров, октябрь 1964 г. и апрель 1967 г.), «Глубокоуважаемый коллега!» (Р.Р. Гелгардт, 25 декабря 1967 г.). Использовать форму мужского рода по отношению к женщинам рекомендуют грамматики русского языка того времени*. Тем не менее, наряду с этой формой, используется также форма женского рода: «Глубокоуважаемая профессор Майенова» (В.В. Гиршман, письмо без даты, В.И. Гусев, 4 марта 1966 г.), «Глубокоуважаемая коллега» (В.Д. Левин, 24 декабря 1966 г. — письмо на официальном бланке; М.Л. Гаспаров, 28 апреля 1971 г.; С.К. Шаумян, 15 марта 1965 г.), «Многоуважаемая Коллега» (В.Н. Топоров, 7 сентября 1972 г.).

Обращает внимание также то, в какой последовательности идут формы вежливости. Наряду с соответствующими польским структурам словосочетаниями «Глубокоуважаемая и дорогая пани Майенова» (В.В. Виноградов, 1966 г.), в котором за официальным обращением следует более личное, в переписке довольно часто встречаются сочетания «Дорогая и глубокоуважаемая профессор Майенова / Мария Львовна» (А.А. Леонтьев, 11 февраля 1966 г.; И.А. Мельчук, 14 ноября 1966 г.; П.Г. Богатырев, 29 октября 1966 г.). Здесь мы видим переход от сердечного, теплого отношения к официальному титулу.

Пишущий по-польски В.Е. Холшевников также использует эти обращения в разном порядке: «Wielce szanowna i droga Pani Profesor» [Дорогая и Глубокоуважаемая и дорогая Госпожа Профессор] (21 октября 1969 г.), и рядом «Droga i wielce szanowna Pani Renato!» [Дорогая и глубокоуважаемая Пани Рената!] (27 августа 1969 г.). Как видно, в этих обращениях нет также устоявшейся традиции использования больших букв для подчеркивания вежливости.

Чаще всего письма заканчивает притяжательное местоимение «Ваш», сообщающее, что отправитель «принадлежит» адресату. Определение «Ваш» нередко имеет более развернутую форму «Всегда Ваш», «Сердечно Ваш», а чаще всего ему сопутствует определение «искренне». Заверения в искренности встречаются в этой переписке необычайно часто: рядом с «Искренне и неизменно Ваш» (Ю.М. Лотман, письмо от 15 марта 1982 г.), «Искренне преданная Вам» (Г.П. Коршунова, письмо от 4 февраля 1972 г.) часто выступают «С искренним уважением» (А.Н. Колмогоров, письмо от 17 апреля 1967 г.; В.В. Виноградов, письмо от 30 декабря 1966 г.; В.Е. Холшевников, письмо от 29 декабря 1968 г.; Ю.М. Лотман, письмо от 27 апреля 1967 г.), «С искренними дружескими чувствами» (Ю.М. Лотман, письмо от 23 мая 1968 г.), «С искренним приветом» (А.Н. Колмогоров, письмо от 10 июля 1964 г.), «Искренне уважающий Вас» (В.Е. Холшевников, письмо от 30 мая 1968 г.) и т.п. Можно заметить, что в русской культуре существует потребность заверить адресата, что слова и дела пишущего соответствуют друг другу.

В рассмотренных метатекстовых элементах просматривается специфика русской культуры, однако, прежде всего обращает внимание богатство языковых средств, используемых для выражения чувств и эмоций, а особенно для выражения теплого, дружеского отношения (их больше, чем в польском языке). Это замечание подтверждает утверждение Анны Вежбицкой о русской эмоциональности*. К Марии Ренате Майеновой ее русские корреспонденты обращались со словами душевного расположения и максимальной близости.

 

Из книги: Obecność. Maria Renata Mayenowa (1908-1988). Redakcja B. Chodźko, E. Feliksiak, M. Olesiewicz. Wydawnictwo Uniwersytetu w Białymstoku. Białystok 2006

 

Перевод Ирины Лаппо