Новая Польша 6/2017

Аристократическая асоциальность «Утки-Баламутки»

Ян Бжехва дебютировал в качестве детского писателя довольно поздно. Кроме того, он вообще не собирался писать для детей. Ему хотелось быть лириком, писать серьезные стихи по примеру его старшего и, как считалось, более талантливого кузена Болеслава Лесьмяна. Стихи, вызывающие восторг критиков и трогающие сердца читателей. Произведения же для детей критика считала недостойной внимания литературной мелочевкой, а после Второй мировой войны ситуацию дополнительно осложнила политика. Цензура безжалостно запрещала даже стихи о животных и овощах. Опыт общения с детьми у Бжехвы был, мягко говоря, не слишком богатый, если не отсутствовал вовсе (его единственная дочь впервые увидела отца, когда ей уже стукнуло девять лет). Бжехве было уже под сорок (писатель родился в 1898 году), когда он принес Янине Морткович, возглавлявшей на пару с мужем одно известное издательство, полтора десятка стихотворений, которые, впрочем, были совершенно не предназначены для детей.

Cтрофы для очаровательной воспитательницы
В Залещиках, где он проводил отпуск, постоянно лил дождь, было ужасно скучно, и Бжехва начал писать смешные стишки, чтобы развлечь взрослых. Так, во всяком случае, он рассказывал об этом в интервью. Впрочем, с одним из близких друзей писатель однажды поделился менее официальной версией. Дело было так — в одном из пансионатов в подваршавском Отвоцке он познакомился с некоей воспитательницей, «...не лишенной обаяния и красоты», и соблазнял ее, складывая шутливые строфы о разных зверушках.
Янине Морткович стихи понравились, но Бжехва был очень удивлен, когда она сказала ему, что издаст их как детскую книжку, с иллюстрациями Франтишки Темерсон. Перед самым Рождеством 1937 года в книжных магазинах появился первый из двух довоенных сборников сказок Бжехвы — «Плясала иголка с ниткой». «Еще больше я удивился, когда Лесьмян сказал мне, что именно эти мои стихи наконец-то удались, что они очень хороши и оригинальны, — вспоминал Бжехва. — Воодушевившись этой похвалой, я написал книжку «Утка-баламутка».
В эти два довоенных сборника вошли стихи, составившие канон творческого наследия Бжехвы. Кроме заглавных стихотворений, там были напечатаны «Петр с перцем», «Насморк», «Журавль и цапля», «Речная свара», «Помидор», «На прилавке», «Сом», «Сорока» (сборник «Плясала иголка с ниткой»), «Наседка-привередка», «Сойка», «Дядюшка», «Знаки препинания», «Почемучко», «Ворона и сыр» (сборник «Утка-баламутка»).
На появление Бжехвы-сказочника с энтузиазмом откликнулась Янина Броневская. В газете «Вядомосьци литерацке» она написала о волшебном цирке, в котором происходят странные и неожиданные вещи. Их обещает уже рисунок на обложке: страус на пружинных ножках, милая барышня со смешной высокой прической и играющая на трубе черепаха. А «внутри еще веселей», — восторженно писала Броневская о первой книге Бжехвы.
Стефания Подхорская-Околув в «Блюще» [«Плюще»] с восхищением отзывалась о виртуозной словесной игре, а также изысканном и полном юмора антропоморфизме в произведениях Бжехвы, которые обязательно покорят не только детей, но и взрослых: «Артистический темперамент и врожденное красноречие автора не раз заводят его в тупик абсурда, из которого он в последнюю секунду вырывается, сделав ловкий пируэт».
Непедагогические стихи без всякой морали
Однако так называемая «профессиональная» критика оказалась не в восторге от произведений Бжехвы. Журнал «Выховане пшедшкольнэ» [«Дошкольное воспитание»] обвинил поэта в том, что стихи, которые он, собственно говоря, писал не для детей, детям не подходят. Дескать, слишком они сложные (в «Речной сваре» упоминаются названия аж 24 рек) и чересчур абстрактные, многовато в них гротеска и абсурдного юмора («дорогой пан Сом, / Вам признаюсь в одном: / что-то Вы небогаты умом»). Кроме того, поэт, по мнению критика, злоупотребляет непонятной детям словесной игрой («слепой проглядел», «немой рассказал», «глухой передал то, что слышал») и слишком сложными выражениями, вроде «побранивать» и «типун». Но в первую очередь, писала Барбара Стефания Кошут, стихи Бжехвы непедагогичны. Ни одно из них не увенчано поучительной моралью, эти стихи прославляют плохое поведение, а описывемые в них животные не вызывают симпатии: «Неудачным следует признать решение автора сделать из сороконожки элегантную даму: сороконожка, живущая в сырых запущенных домах, воплощает собой беспорядок, и никто ей, как правило, не рад».
Были и другие претензии, появившиеся на страницах одного эндецкого* журнала, вспоминал Бжехва годы спустя. Поэта обвиняли в растлении малолетних и распространении закамуфлированной под невинные стишки порнографии. Речь шла о стихотворении «Петр с перцем» и строчке «Не перчи, Петр...», которая якобы намекала маленькому читателю на другое, куда более хлесткое значение глагола «перчить»*. В другом стихотворении, по мнению рецензента, автор коварно подсовывал маленьким читателям рифму к слову «суп»*, вызывающую в памяти неприличное слово: «Станем мы кастрюлей супа, / так что спорить просто глупо...». 

После Второй мировой войны, в социалистической Польше, к старым обвинениям в непедагогическом звучании стихов Бжехвы прибавились новые, куда более серьезные. Его стихи для детей, как старые, так и написанные после войны, перестали соответствовать новой реальности.

Чересчур интеллектуальные стихи с философским подтекстом
Уже в феврале 1946 года на страницах еженедельника «Одродзэне» [«Возрождение»] Кристина Куличковская, специалист по детской литературе из Института литературных исследований Польской академии наук, написала, что переиздание в народной Польше довоенных сборников Бжехвы оказалось серьезной ошибкой. Ведь их автор игнорирует читателя своих произведений, по-своему забавных, но чересчур интеллектуальных и непонятных из-за их «философского подтекста». Рецензентка с похвалой отзывалась о художественном уровне стихотворений, однако решительно осудила их «аристократическую асоциальность». «Если такое роскошное, хотя и бесполезное растение расцвело в условиях пустоты и бессодержательности нашей предвоенной жизни, не стоит пересаживать его на сегодняшнюю почву», — подчеркнула Куличковская. По ее мнению, стихи, адресованные детям интеллигенции, которая до войны пользовалась монополией на доступ к культуре, в социалистической Польше утратили своего читателя. Новым временам нужна другая поэзия, «отражающая прогрессивные общественные тенденции и благородную атмосферу жизни в коллективе», а не «индивидуалистически-вербальные» штучки, писала она. Подобные обвинения критик выдвинула и против детских стихов Юлиана Тувима.
Досталось также книге «Академия пана Кляксы», которую Бжехва написал во время войны. Куличковская посчитала, что это произведение лишено воспитательного значения, не пробуждает в ребенке творческого воображения, а потому «вывод ясен: „Академия пана Кляксы” в ее нынешнем виде совершенно не нужна».
«Аристократическая асоциальность» произведений Бжехвы заслуживала всяческого порицания, но ее отсутствие тоже почему-то вызывало негативную реакцию. Рецензируя написанную в 1945 году «Сказку о корсаре Палемоне», Куличковская похвалила поэта за то, что он отошел от шаловливых словесных игр и загадочных шуток, но в то же время поставила ему на вид, что без них его стихи утрачивают свое очарование и становятся банальными. «Стихи Бжехвы перестали быть захватывающим чтением для взрослых, не сделавшись при этом литературой для детей», — написала она.

Поэзия на службе у «битвы за торговлю»*
А ведь он так старался. За ужином с обильными возлияниями в лодзинском кафе «Фрашка», в котором участвовали художник Эрик Липинский и деятель кооператива «Сполем» Тадеуш Янчик, последний, опрокинув очередную рюмку, предложил Бжехве написать, а Липинскому проиллюстрировать сказку, пропагандирующую идею кооперации. Договор был подписан, и спустя несколько месяцев в книжных магазинах появилась книжечка «Рассказал сове дятел», строго соответствующая политическим требованиям нового времени: тут было все, от рекламных лозунгов так называемого «обобществленного сектора» («Посетите, гражданин, кооперативный магазин») до насмешек над частной инициативой.

В частных магазинах волка Барнабы и рыси Базилии зверей-покупателей постоянно обманывают. В продовольственном магазине Барнабы все продукты несвежие, под видом молока продается вода, сыр горький, цены — высокие, а покупателей вдобавок обвешивают. На складе меховых изделий, которым заправляет Базилия, животным вместо меха подсовывают тряпки, а вместо кож — старые заплатки. Оба торговца получают двойную прибыль, поскольку наживаются не только на покупателях, но и на поставщиках товара, которым платят сущие гроши. Наконец терпение покупателей лопается. Медведь Блажей, которого другие звери очень уважают («Так, как люди — президента»), созывает лесной сейм, на котором звери решают создать магазин, куда каждый что-нибудь принесет: кто-то — яйцо, кто-то — сало, а кто-то — пух и перья для теплого одеяла. Все товары будут дешевыми, и никто никого не станет обманывать. Звери приходят от такой идеи в восторг, и даже лис Микита, поборов свои природные склонности, становится в магазине продавцом. Магазин доказывает превосходство кооперативной торговли над частной: «Никого здесь не обманут / и обвешивать не станут. / Все, кто занят общим делом, / те друг другу верят смело».
В стране как раз начиналась «битва за торговлю». В сказке волк Барнаба и рысь Базилия, лишившись возможности обманывать зверей, покинули лес. Такая же судьба ожидала частных торговцев в реальности. Бжехва же вполне мог рассчитывать на похвалу со стороны власти. Но хвалить его никто по-прежнему не собирался.

Чтение, вызывающее справедливое возмущение педагогов
В июне 1947 года состоялся I Общепольский съезд, посвященный детской литературе. «Собралось несколько сотен литературных дам, которые три дня обсуждали одного только Бжехву», — сообщал «Пшекруй» в короткой заметке под названием «Съезд по делу Бжехвы». Пафосные и нудные доклады участников съезда, посвященные художественным и образовательным аспектам литературы для детей, никак не предвещали того, что произошло во время дискуссии. Докладчицы, говоря о Бжехве и Юлиане Тувиме, дали высокую оценку заслугам обоих поэтов в развитии детских умов и воспитании чувства юмора у маленьких читателей. Для подкрепления своих тезисов критикессы, как и положено, ссылались на примеры из советской литературы, в особенности на книги Корнея Чуковского, детского писателя и автора работы об особенностях речи ребенка. Мария Арнольд, отвечавшая в канцелярии Совета министров за подбор литературы для детей, с похвалой отозвалась о книгах Бжехвы «Пожар!» и «Телеграмма», которые, по ее мнению, идеально отвечали вкусу маленьких читателей, «хоть и вызывали справедливое возмущение педагогов». Она убеждала собравшихся, что не Бжехва виноват в захлестнувшей книжный рынок волне абсурдных побасенок, но бесталанные, неумело подражающие Бжехве литераторы, а также издатели, которые бездумно печатают всю эту макулатуру. Бжехву она упрекнула лишь в том, что в сказке «Рассказал сове дятел» («весьма изящной», сразу оговорилась Арнольд) тот поставил свой талант на службу рекламе. Детская писательница Ханна Янушевская говорила о художественных достоинствах произведений Бжехвы, которые развивают детское воображение, а также о великолепных сатирических образах. Она без колебаний выступила против осуждающих Бжехву педагогов: «В этих произведениях, как и в любой дельной насмешке, можно обнаружить важные педагогические мотивы».
Однако во время дискуссии, завязавшейся после обоих докладов, разразилась самая настоящая буря. Бжехву назвали олицетворением всех возможных опасностей, угрожающих детской литературе. Писателя обвинили в том, что он пренебрегает возложенными на детскую литературу просветительскими функциями. Что он хочет только развлекать детей, а такая литература воспитывает снобов. Что дети не понимают его шуток и относятся к его клоунаде всерьез. Что его поэзия непедагогична, поскольку не формирует у читателя позитивного отношения к обществу и природе. И что такие произведения, как «Блоха-мошенница» хороши для читателей «Пшекруя», но совершенно не годятся для детей. И что — а среди самых ярых критиков была, разумеется, Кристина Куличковская — формальные виртуозные изыски загнали Бжехву в тупик. Его поэзия слишком аристократична и идет вразрез с общественными целями литературы, убеждала участников дискуссии Куличковская.

Автор сбился с пути
Во время той дискуссии в защиту Бжехвы высказался только иллюстратор многих его послевоенных поэтических сборников и книг о пане Кляксе Ян Мартин Шанцер. Он сказал, что большинство современных книг для детей — это рыбий жир, а не литература. Позже у писателя появились и новые союзники: сатирик Ян Штаудингер и профессор Казимеж Выка. Выдающийся литературовед на страницах журналов «Твурчосьць» и «Одродзэне» доказывал, что ни Бжехва, ни Тувим не писали своих стихотворений назло педагогам, «лишь для того, чтобы нарушить баланс между моралью и сказкой, к которому успели привыкнуть учителя». Критик осторожно намекал, что если дети в восторге от стихов Бжехвы, а учителя и психологи — нет, то проблема тут в педагогах, а не в поэзии. «В этой сфере поэты опередили психологов –впрочем, не в первый раз», — утверждал он. Еженедельник «Пшекруй» подводил итоги съезда фрашкой, приписываемой самому Бжехве: «О стихах сказал критик со стажем, / что мои ему ближе, чем ваши».
Кристина Куличковская, однако, не сдавалась. Отдавая справедливость высокому художественному уровню произведений Бжехвы (по традиции записанного на пару с Тувимом в стан «вредителей»), нехотя признавая, что его стихи действительно нравятся детям, она в очередной раз (теперь уже в журнале «Жиче школы») припоминала поэту их «интеллектуально-вербальный» характер и диссонанс между формой и содержанием произведений. Она раскритиковала «Блоху-мошенницу», заявив, что «поэт сбился с пути», зато похвалила идеологический подтекст сказки «Рассказал сове дятел», посвященной преимуществам кооперативной торговли. «Социальный заказ обуздал его строптивую музу, благодаря чему любой ребенок не только поймет книгу, но и сделает для себя правильные выводы», — сыпала комплиментами критик.
«Все эти исследования его творчества продиктованы тем обстоятельством, что дети читают Бжехву и не желают читать этих дамочек», — такой итог подвел суду над Бжехвой «Пшекруй», не слишком галантно добавив, что доведись критикующим поэта дамам выступать перед детьми, малыши разбежались бы, «напуганные одним их видом».
Вредное и опасное творчество
В очередных грехах обвинила Бжехву на страницах еженедельника Ассоциации ПАКС* «Дзись и ютро» Ванда Журомская. Она назвала «Проделки Лиса Виталиса» апологией мошенничества, тем самым заявив, что Бжехва пропагандирует взгляды, которым нет места в социалистическом обществе. Виталис наживается на наивности других зверей, без всякого зазрения совести злоупотребляет их доверием, обижает их и, что самое ужасное, не несет за это справедливого наказания. Ребенок этого не поймет, уверяла Журомская; маленький читатель ждет, что в конце сказки зло будет осуждено и наказано, однако Виталис отделывается потерей хвоста и изгнанием из леса. «Ребенок не может и не должен соглашаться с такой концепцией мироустройства, где хитрость, приносящая боль и обиду, не несет заслуженного наказания», — объясняла критик. А взрослый не может сделать вывод, что быть плохим невыгодно, поскольку такой морали в сказке нет! Сатирических же намерений автора дети не поймут, писала она. В рецензии вновь прозвучали обвинения в абсурдном чувстве юмора Бжехвы. В самом деле, ведь совершенно невозможно испечь оладьи из снега!!!

В целом же претензии были разного характера и разной тяжести. На первый взгляд невинная сказка «Летающая кочерга» о мальчике по имени Прот, чьих музыкальных способностей явно не хватает для удовлетворения амбиций его отца, учителя пения, была воспринята как политический манифест. То, что Прот хотел стать слесарем, а не музыкантом, с точки зрения классовой теории было абсолютно приемлемо, зато все остальное никуда не годилось, поскольку «проблемы индустриализации страны и рационализации отечественной промышленности не были освещены в сказке надлежащим образом». Недостаточно положительным был признан и образ странствующего слесаря Панкрация, у которого учился Прот. Панкраций оказался представителем осуждаемой при социализме так называемой частной инициативы, «совершившим обратную эволюцию от передовика производства на заводе до кустаря-надомника».
Ирена Сковронек в «Антологии польской литературы для детей» назвала творчество Бжехвы вредным и опасным, отрицающим педагогические ценности, основанным на «бездумной болтовне» и злоупотребляющим матримониальным мотивом. «Неудивительно, что некоторые школьные библиотеки отказывались принимать мои книги, которые им приносили в подарок родители учащихся в этих школах детей», — писал Бжехва несколько лет спустя.

Глупые и бессмысленные стишки
Цензоры позволяли себе еще больше. О готовящейся к печати в издательстве «Чительник» книге Бжехвы «Ябеда» сотрудник Главного управления по контролю за прессой, публикациями и развлекательными мероприятиями Р. Святыцкая писала: «Стишки в этой книге в основном глупые (...) и попросту бессмысленные. (...) Автор наделил животных всеми чертами филистерского, праздного, безыдейного мещанства — снобизмом, манерностью, сварливостью, скупостью, желанием непременно выйти замуж».
Критика ставила перед детской поэзией все более высокие и все более абсурдные требования. Даже в откровенно дидактической поэме «Канато», встреченной вполне благосклонно, Бжехве указали на ошибки. И хотя критики одобрили пропаганду среди детей принципов плановой экономики и плана восстановления Варшавы, аргументы, которыми пользовался поэт, были признаны ошибочными.
В поэме рассказывается о четырех детях семейства Сольских (трех братьях и сестренке), которые, играя по вечерам в индейцев, решают в честь праздника Народной Польши построить город. С одной стороны, этот город задумывается как социалистический (в газетах писали о Варшаве «народной по форме и социалистической по содержанию»): с площадью Победы, фабрикой, трассой В-З, музеем и зоопарком. С другой — как город индейский, что уже было политически некорректно. Харцеры социалистической Польши вычеркнули индейцев из своего лексикона, поучала Бжехву Ванда Гродзенская.
Совершенно недопустимым было и то, что город детей Сольских появлялся в результате действия магии и точно так же впоследствии исчезал — а ведь обязательными элементами школьного и внеклассного воспитания были атеизм и материализм. Лишь в финале поэмы папа Сольский объясняет детям, что для строительства города необходима его предварительная старательная планировка. «План и максимум труда — / вот как строят города», — делится с детьми инженер Сольский своими соображениями, из которых четко следует превосходство плановой экономики над другими методами строительства: «Чтоб строительство начать, / план составим лет на пять...».
Взрослые могли в газетах прочитать о принятой партией и правительством плане индустриализации Польши и восстановления Варшавы, а дети — послушать сказки о том, какие это восхитительные и мудрые планы. Если бы только не эти индейцы!

Садизм, расизм и империалистический заговор
Бжехва рассказывал своей приятельнице Ирене Шиманской о том, как в одном издательстве суровая дама-редактор заставила его внести в некоторые стихи изменения. Ведь произведения для детей необходимо использовать для дидактических целей, говорила она. Кроме того, такие стихи обязаны пропагандировать социалистический гуманизм, а их концовки непременно должны быть оптимистическими. Редактор потребовала, чтобы в стихотворение «Плясала иголка с ниткой» Бжехва добавил образ портнихи. Ведь игла с ниткой не могут сами сшить фартук, даже танцуя — для этого нужен человек! Его отсутствие — это неуважение к человеческому труду, что при социализме недопустимо. Утка-баламутка не должна превращаться в духовке в зайца и попадать в испеченном виде на тарелку, потому что это садизм. Ребенок привязывается к героям прочитанных сказок, а тут ему приходится съедать одного из них. Бжехва также должен изменить мораль стихотворения «Жук», поскольку нежелание божьей коровки выходить замуж за жука («Коль желаешь, жук, жениться, / в жены ты бери жучицу») — это самый настоящий расизм. А уж концовка сказки «Сельдь» («Увы, не будет толку вовсе / от дружбы сельди и лосося») совершенно недопустима. Все это вызывает у детей отторжение от идей интернационализма и дружбы народов, что смахивает на империалистический заговор.
«У меня потребовали убрать такие географические названия, как Ошмяна, Вилейка, Литва, Кшеменец и прочее. Воеводу нужно было заменить на председателя народного совета, так же как мэра и старосту», — вспоминал Бжехва. Среди официальных наименований органов власти этих должностей уже не было, а Ошмяна, Кшеменец и вся территория Литвы после 1945 года находились в составе Советского Союза, поэтому упоминание о них в польских стихах выглядело с политической точки зрения подозрительным.
Как признавался Шиманской сам Бжехва, ему пришлось уступить давлению. Но результат получился настолько жалким, что ему не хотелось потом читать корректуру отредактированных сказок. Он даже не проверил, были ли вообще изданы эти искалеченные стихи — ему хотелось поскорее забыть о них. Это было время, когда даже самые умные зачастую переставали верить своему собственному здравому рассудку, вспоминала Шиманская.

Мариуш Урбанек — автор биографии Яна Бжехвы «Бжехва не для детей», выпущенной издательством «Искры».