Новая Польша 6/2010

Я ВСЕ ЕЩЕ СЛЫШУ СТУК ЕГО ТРОСТИ

— Мы встретились в краковской квартире поэта. За окном его комнаты — стена, увитая диким виноградом, который переливается всеми цветами осени. Трудно не испытать волнения при мысли, что еще два года назад он каждый день на нее смотрел…

— Мне знакомо это чувство, тем более что октябрь был любимым месяцем Милоша. Он выразил это во многих своих стихах. Но я помню и то, как в последние годы жизни он просил: «Не говорите мне ничего об осени».

— Она начала «рифмоваться» ему с осенью его жизни?

— Наверное, и это тоже. А еще — со временем, когда человек размышляет о начале и конце. Это было хорошо видно по его лицу, когда он не диктовал. А диктовал он почти всё: письма, мейлы, эссе, заметки, со временем стихотворные произведения, — хотя, принимая меня на работу, заявлял, что не нуждается ни в какой секретарше.

— Когда он изменил свое мнение?

— При первой же встрече. В этом весь Чеслав — полный противоречий, весьма импульсивный, хотя невероятно сдержанный, что видно по его творчеству. Почти в каждом тексте, в каждой «собачонке» (из сборника «Придорожная собачонка»), то есть не то в прозе, не то в поэзии, он выражает свою странную, противоречивую природу. В одном из стихотворений он прямо говорит, что сам не может понять свою жизнь.

— При каких обстоятельствах вы впервые встретились с Милошем?

— В ноябре 1993 г. он стал почетным гражданином Кракова, и в связи с этим ему предложили приобрести квартиру — ту самую, где мы разговариваем. Он очень ее любил — она стала воплощением его мечты о месте.

— В окружении зелени, в центре, недалеко от Плант и в то же время в стороне.

— Совершенно верно. Люди, которые сюда приходят, часто говорят: «Боже, как здесь тихо!»

— Вы тоже так отреагировали, когда пришли на улицу Богуславского поговорить о работе?

— Это происходило не здесь. Кэрол Тигпен-Милош, вторая жена Милоша, сказала моей преподавательнице по поэтике из Ягеллонского университета, что Милош ищет секретаршу, чтобы вести переписку по-польски и по-английски, а также для решения административных вопросов. Поздней весной 1996 г. в кафе «У литераторов» на Каноничей, 7 — я работала тогда на втором этаже этого дома, сначала как студентка, потом как аспирантка, в Союзе польских писателей, в «Декаде литерацкой», в Краковском фонде культуры — Кэрол провела со мной обстоятельную, но симпатичную беседу. А спустя несколько дней я появилась у Чеслава (как мы с Кэрол его называли); тогда-то он и сказал: «Carol, I don’t need any secretary». (...)

— А потом?

— Работа закипела сразу же. Я общалась с ним на протяжении последних восьми лет его жизни, когда человек, естественно, приобретает богатые знания о других. Он знал, как на мне пахать. А я... Ну что ж, даже если я чего-то не умела, не удовлетворяла его, то находила решения методом проб и ошибок. Меня радовала эта тирания.

— Ему случалось спрашивать вашего мнения?

— Да, но для меня это была каторга. Мало того, что я должна была обращать внимание на сам процесс работы, следить за бумагами, за письменным столом поэта, редактировать и записывать в компьютер, а в перерывах отвечать на звонки и помнить о графике дня, так еще и это «мнение»... В 2000 г. Польша была почетным гостем на Международной книжной ярмарке, которую должны были открыть Милош и Шимборская. В связи с этим Милош должен был написать что-то вроде речи, а поскольку он не выносил давления времени и навязанных тем, то мучился и терзался с этой работой ужасно. Мы переделывали текст несколько раз. Работа не шла. Он ворчал, брюзжал, бросал исписанные листы на пол. «Ну и как? — спросил он меня. — Что будем делать?» — «А может, прочитать стихи? — предложила я. — Потому что, знаете, этот текст так себе...» Милош пришел в бешенство. Кэрол вызвала меня к себе: «Ты что, не знаешь, что так говорить нельзя?! Посмотри, как он выглядит, как у него подскочило давление!» Но главное, что речь мы переделали еще раз и, кажется, действительно вставили стихотворение.

— Это событие свидетельствует о том, какое огромное значение он придавал слову.

— О, да! Количество материалов, предварявших написание эссе или какого-нибудь другого текста Милоша, всегда было огромно.

— А стихи? Как они создавались?

— Обычно с утра он вставал и записывал стихотворение. Иногда это была строка, иногда лишь идея, а иногда почти законченное произведение. Стихи приходили к нему, он ворочал их в уме или записывал то, что явилось ему во сне, в свои знаменитые тетради. Если он одобрял текст, то заносил его в компьютер. Распечатку он клал в ящик стола, через некоторое время еще раз вносил небольшие или значительные исправления, опять записывал в компьютер, а распечатки откладывал в папку. Когда он начал терять зрение, да и рукой уже не так хорошо владел, то поступал точно так же, только в тетради стихи записывала я, и я же читала их ему вслух. Он диктовал исправления. Потом мы снова читали. Стихи откладывались в папку. Живя в культуре спешки и печатания всего, что взбредет в голову, мы не отдаем себе отчета, чтo значит поэтическое ремесло для человека, который больше семидесяти лет подряд пишет стихи. Милош ценил стихи больше всего. Откровенно говоря, только они его и занимали.

— Вас не убеждает выдвинутый Ежи Ильгом тезис об эскизности некоторых произведений в сборнике «Последние стихотворения»?

— Во-первых, что такое «эскизность» в контексте творчества Милоша, которое заключалось в обработке одних и тех же тем с разных сторон? И что такое «эскизность» в случае некоторых стихотворений из этого сборника? Этот тезис не убеждает меня главным образом потому, что он вводит в заблуждение современного читателя. Более трети стихов из сборника автор сам опубликовал в печати. Остальные я переписала и определила их окончательный вариант, как делала при жизни автора. Издательских мучений с выбором в этом сборнике вообще не было. Есть несколько вариантов нескольких строк, которые не влияют на мощное звучание книги в целом. Только один проект стихотворения я собрала из разрозненных непронумерованных страниц: это «Пан Сыруть», стилизация шляхетского сказа. Всё остальное Милош написал с полным сознанием формы. Это вовсе не объедки со стола великого поэта.

— «Знак» издал «Последние стихотворения» спустя два года после смерти автора. Почему так поздно?

— Такова была его воля. За несколько месяцев до смерти Милош поручил мне собрать воедино содержимое папок и компьютера. Он досконально знал издательский процесс и аппетиты издательств, поэтому прекрасно понимал, что после его смерти у его старшего сына, наследника, будут с этим проблемы. Он попросил, чтобы я написала, что ни одно из стихотворений не предназначено для немедленной печати, а из разговора следовало, что «немедленная» означает сразу же после... Возвращаясь к эскизности: как я уже говорила, Милош ненавидел давление и спешку. У него был свой внутренний ритм, и когда он был готов, это означало полную готовность. Он господствовал над строками, интервалами, абзацами, у него была своя пунктуация, не всегда совпадавшая с рекомендациями словаря.

— Какое из «Последних стихотворений» стало действительно последним?

— «Доброта», над которой мы работали в декабре 2003 г., и окончательный вариант которой Милош одобрил 22 декабря. Помню, меня удивил в ней портрет человека-чудака. Конечно, я его ни о чем не спросила — я никогда его не спрашивала, такое мы приняли неписанное правило. Доброту он представил как состояние, которое может спасти людей.

— Как вы думаете, почему он умолк?

— Не знаю. Просто он так решил, но всё это было связано с его точно рассчитанным ars moriendi, то есть со временем, которое он отвел себе — и, может быть, прежде всего другим — на то, чтобы умереть. Конечно, нельзя исключать, что я еще найду в его бумагах какую-нибудь стихотворную форму, но она точно не будет относиться к последнему, 2004 году. Правда, он еще диктовал мне в больнице, но это уже не были стихи.

— Чтение последнего сборника — травматическое переживание. Здесь нет «цветных мисочек», которые Милош так любил ставить перед своими читателями. «Мне бы хотелось, чтоб Ты был», — обращается он к Богу. И всё.

— Пожалуй, немного больше. Присутствие Бога постоянно окружало его, о чем можно узнать из таких стихотворений, как «Присутствие» или «Я молюсь». Кажется, что поэт говорит: «Я чувствую Тебя теперь и чувствовал раньше, когда был маленьким».

— А как вы чувствуете себя теперь в квартире Милоша на Богуславского? В ванной висит халат Милоша, мы пьем чай из болеславских чашек, купленных Кэрол...

— Мне всегда казалось, что Милош не был мне слишком близок, но после его смерти, после двухлетних попыток отстраниться от того, чтo я здесь пережила, я поняла, что на самом деле все обстояло иначе. Это стало для меня неожиданностью.

— Наверное, вас нередко спрашивают, как работалось с нобелевским лауреатом?

— Я отвечаю, что работается не с великим поэтом, лауреатом важных премий, а с человеком. Ты видишь его вместе со всеми его качествами, сознавая, что выше своей человеческой кондиции он не подскочит. Это меня спасало. Я думаю об этом, когда сижу в кабинете Кэрол, за ее письменным столом, за ее компьютером — она умерла раньше, хотя была на тридцать лет младше мужа, — и иногда ловлю себя на том, что жду, когда Милош меня позовет. Потом я прихожу в его комнату, в которой всё осталось по-прежнему: его письменный стол у одного из двух окон, сделанные на заказ книжные полки, кровать, столик из «Икеи», небольшой старый телевизор с наклейкой, приклеенной Кэрол, с номером моего мобильного телефона, любимые картины и фотографии. Сабля (когда-то он получил ее в подарок) и трость лежат в прихожей. С тростью он ходил по дому. Иногда мы шутили, что он меня ею огреет, если я сделаю что-нибудь не так. Стук этой трости, который я слышала на протяжении восьми лет, слышится мне до сих пор.

— После смерти Кэрол роль секретарши несколько изменилась. Наверное, вы никогда не догадывались, что вам придется вести дом?

— Нет. Правда, по большому счету это не было для меня ничем новым. Я делала это в отсутствие Кэрол — хотя бы когда она выезжала за покупками. Она любила ездить по магазинам — для нее это был своего рода отдых от старого мужчины, к тому же еще знаменитого, требующего терпения. Она садилась в свою красную «Тойоту Короллу» и гнала, иногда против движения. Заезжала в «Жеан», «Карфур», «Теско» — все те супермаркеты, которых не было тогда в Америке. Дом был на ней, а это нелегкая задача, когда не знаешь языка и обычаев страны, только входящей в капитализм. Она должна была позаботиться о каждой домашней мелочи, заказать книжные полки, растения и занавески (Милош плохо переносил солнечный свет, и их сшили из обивочного материала) — ведь Чеслав всем этим не интересовался.

Она привела в порядок и обсадила растениями запущенный газон на середине двора. После ее смерти в 2002 г. я вошла в эту роль легко — Милош помог мне, не мешая. Завтрак должен был быть вовремя, обед... Ничего изысканного, хотя он обожал блюда, которые в его возрасте уже запрещены, — всяческие клецки, вареники, мясное. Он не был требовательным. Квартире, которая, как вы видите, была скромной, он не придавал значения. Важно было, чтобы хорошо работали компьютер, лупа, машина для чтения, принтер, телефон и люди из его домашнего окружения: пани Гося и пани Ага, пани Владзя и пани Крыся, и я.

— Произошла очередная смена ролей. Теперь нужно привести в порядок наследие.

— Когда-то я смеялась, разговаривая с живущим в Америке Антонием, старшим сыном Милоша и его наследником: «Знаешь, я ведь, собственно, не перестала приходить на работу…»

Беседу вела Данута Новицкая, 2006

Из книги: Agnieszka Kosinska. Rozmowy o Miloszu. Warszawa: Swiat Ksiazki, 2010.

Агнешка Косинская (1967 г.р.) окончила Ягеллонский университет по специальности «польская филология». Литературный критик, специалист по творчеству Чеслава Милоша, библиограф, литературный агент. В 1996-2004 личный секретарь Милоша. Хранительница квартиры и архива поэта в Кракове, а также ответственная за передачу авторских прав на его произведения. Руководитель проекта «Международная библиография Чеслава Милоша».