Новая Польша 9/2018

А теперь положи смычок на струну

Ванда Вилкомирская. Фото: Agencja Gazeta

Нечасто на пути журналиста встречается Художник, к которому он постоянно возвращается. Я не собирался писать биографию Ванды Вилкомирской, однако мой разговор с ней продолжается с тех пор, как я почувствовал себя более или менее зрелым профессионалом. В этом разговоре сплетались две притягательные для меня темы — искусство и политика. Сегодня уже трудно припомнить тот первый повод, который привел меня к легендарной скрипачке. Его заслонили более поздние искренние беседы, сердечные встречи, письма и открытки, приходившие из разных уголков мира. Ванда сообщала, что только что вернулась в Сидней или Мангейм, называла даты своих приездов в Ядвисин, Радзейовице, Варшаву, Гданьск, Лодзь. Добавляла, что всегда будет рада встрече. Наши беседы бывали профессиональными и личными. Личные случались чаще, обычно в ее любимом Гранд-отеле на Кручей, позже, когда она предприняла попытку вернуться в Польшу, также в съемных квартирах, в «Патрии» в районе Повисле или на Шпитальной.
Когда я познакомился с Вандой Вилкомирской, ее долгая блестящая карьера уже клонилась к закату. Скрипачка еще выступала, но твердила, что боится дать хоть один лишний концерт. Пальцы скрутил артрит, но Ванда мужественно упражнялась, модифицируя технику игры. Пожалуй, она была не в состоянии представить себе жизнь без музыки. Одну из важнейших бесед этого периода я озаглавил «У меня нет ничего, кроме скрипки» (книга «Отель Европа»), потому что в доме Ванда не нуждалась, она умела создать его себе повсюду. Возила с собой миниатюрный глобус и ставила в гостиничном номере, в снятой квартире. Это был символ ее космополитизма. Ванда была гражданкой мира, везде быстро осваивалась. Повторяла, что одна, но не одинока. Она любила быть одна. Но любила также и общество. Вилкомирская еще занималась со студентами в Сиднее и в Мангейме, но также вела и мастер-классы для детей в Польше. «Мой брат говорит: классы, по ошибке носящие имя мастера», — шутила скрипачка. Как-то раз я спросил, можно ли мне приехать в Гданьск на один из таких мастер-классов, чтобы понаблюдать за ее работой. Ванда моментально согласилась. Отношения с учениками у нее складывались почти семейные, не школярские. Детей очень трогало, когда она, например, говорила: «Посмотри, как согревается скрипка, когда ты прикладываешь музыку к своему сердечку». Один из прекраснейших советов, которые я услышал, звучал следующим образом: «Ты заплатишь слишком высокую цену за то, что хочешь заплатить так мало». Ей не было скучно слушать учеников, одного за другим, в который раз одни и те же произведения. Ванда ни на минуту не покидала навевавший мысли о клаустрофобии зал. Она была сосредоточена и погружена в музыку. Думаю, я оказался свидетелем своего рода транса. Был ли он подобен тому, который Ванда переживала на сцене? Тогда у нее еще была скрипка.
«После многолетних концертных туров я купила очень дорогую, Пьетро Гварнери, Венеция 1734. Но не сразу к ней привыкла — хотя пела она, словно золотой соловей. У меня уже был педагогический опыт, множество концертов, хорошо оплачиваемая профессорская должность. Если у ученика недостаточно хорошо выходила какая-то фраза, я проигрывала ее и говорила: „Нечестно, что я играю на своей скрипке. Сыграй-ка на моей”. Проще всего сказать, что, мол, звук плохой. Ученик благоговейно брал в руки инструмент, но вопреки легенде скрипка сама не заиграет. Тогда я говорила: „А знаешь, дай мне свою, только мне нужно немного времени. Я дала тебе пять минут, а теперь ты дай мне пять минут”. Я играла и объясняла, что делаю: «Ближе к подставке, нажим, всем волосом». Ученики на мастер-классах робеют. Чтобы раскрепостить их, я говорила: „Возьми скрипку повыше и подержи, пока руки не устанут, а теперь положи смычок на струну и почувствуй, как рука отдыхает — она начинает отдыхать уже в тот момент, когда ты прикасаешься к струне”».
В конце концов, она решила продать скрипку. В прекрасном биографическом фильме Кристин Катажины Езёр «Я вам это сыграю» Ванда гуляет по улицам Нью-Йорка со скрипичным футляром на спине. Говорит, что скрипка никогда не была для нее ребенком. Всегда мужем или партнером. «Продавать скрипку — это было ужасно, печально», — признавалась мне Ванда. То оказался самый, пожалуй, сложный для нее период. Она знала, что, возможно, никогда больше не испытает этого озарения, захватывающего полета. У нее оставались студенты. Она уверяла себя, что жизнь у нее по-прежнему наполненная, что вот теперь-то она найдет время на все, на что его долгие годы не хватало. Но понимала, что это будет уже другая жизнь.
Я счастлив, что познакомился с Вандой тогда, когда она еще концертировала — быть может, в момент лучший из возможных — последний. Она была идеальным собеседником. Прирожденная рассказчица. Смеялась, что ее не надо расспрашивать, достаточно включить диктофон. За всю свою профессиональную жизнь я не встретил человека, обладавшего подобным даром рассказывать истории. Они всегда были полны деталей, неожиданных поворотов, метафор, но всегда заключали в себе также и идею. Ванда охотно погружалась в реку своей долгой жизни, быть может, надеясь обрести в ее водах бодрость… Продав скрипку, а вскоре после этого отказавшись и от преподавательской деятельности, Вилкомирская захотела убедиться, сумеет ли она жить в Польше. «Это попытка», — повторяла Ванда, оставляя себе путь для отступления.
Она обожала бродить по городу. «Однажды здесь, в Варшаве, я зашла в аптеку, хотела купить перекись водорода, потому что помню, что мама ее покупала. Маленькая старушка, еще меньше меня, подала фармацевту целый ворох рецептов, та принесла лекарства, их было много. Старушка спросила: „Скажите, пожалуйста, какое из них самое неважное?” — „Я не врач, я не имею права отвечать на такой вопрос” — „Тогда скажите, пожалуйста, какое из них самое важное” — „Этого я тоже не имею права говорить”. Я почувствовала, что сейчас взорвусь. И сказала: „Вы знаете, сегодня у меня день рождения — разумеется, это была неправда — и я обещала себе, что сделаю кому-нибудь подарок, пожалуйста, позвольте мне купить вам эти лекарства. Доставьте мне удовольствие”. Старушка расплакалась, я ее поцеловала и тоже расплакалась».
Она обожала разговаривать со случайными людьми — и испытывала к ним подлинный интерес. Ходила в театр, на авторские вечера в Клуб книгоиздателя, порой участвовала в дискуссиях. Я заметил, что она порой забывает слова, а иной раз те, наоборот, могли нахлынуть стаей, сбивая с пути, соединяясь в двойные ноты, но это по-прежнему была Ванда с ее блестящими глазами и приветственно распахнутыми объятиями. Она согласилась дать мне несколько интервью. Я сделал из них главу для книги «Свободные» — она называется «Ничто не пропало». Возникли некоторые проблемы с авторизацией, которая потребовала больше времени, чем обычно, но Ванда очень хотела, чтобы у нас все получилось. Об этой книге Мариуш Щигел написал: «Его собеседницы — женщины свободные. Не в смысле семейного положения, просто на определенном этапе жизни они уже свободны от страха критики, свободны от давления стереотипов, свободны от ожиданий окружения. (А Ванда Вилкомирская свободна и от музыки, хотя именно та вознесла ее к вершинам мировой славы). Без свободы не было бы их откровенности».
Она говорила: «Сегодня мне даже не хочется ходить на концерты. Честно — а вдруг мне сделается грустно? Так грустно, как в тот день, когда я бродила по Нью-Йорку со скрипкой за спиной, когда несла ее на аукцион и разглядывала афиши, на которых больше не появится мое имя. Нужно уметь поставить точку». «Каково сегодня место музыки в твоей жизни?» — спросил я. «Это прошлое». «Ты не слушаешь музыку дома?» «Редко, в основном фортепиано». «Закрывая глаза, ты слышишь музыку?» «О да, ежесекундно!» Ванда уверяла, что наконец свободна. Но чувствовалось, что она сама в этом не уверена. Ванда очень радовалась нашей книге и принимала участие в презентациях. Одну из них, на фестивале «Варшава Зингера» вел Ежи Киселевский. Я тепло вспоминаю ту встречу, Ванда сидела рядом с Юлией Хартвиг.
С этой книгой связывает нас и фигура Тересы Тораньской. Она годами возвращалась к Ванде. Взяла у нее великолепное интервью, хотела продолжить разговор. Ванда соединяла в себе две темы, увлекавшие Тересу — музыка и политика. Незадолго до смерти она позвонила мне и сказала: «Читаю твое интервью с Вандой и вижу, насколько по-разному мы задаем вопросы и насколько разные детали она нам рассказывает. Давай издадим общую книгу о Ванде, чтобы показать, как по-разному можно говорить об одном и том же»… У Тересы было тогда несколько идей для новых книг, она пыталась убежать от болезни и смерти. Разговоры с Тересой и Вандой в моей книге «Свободные» стоят рядом. Оба оказались последними… Моя беседа с Вандой была печальной. Как сказала бы Юлия Хартвиг, — «предотъездной».
Убежала ли Ванда Вилкомирская от своей музыки? Я долго думал, что да. Она пыталась убежать и от старости. Вернулась в Германию, при помощи Каси Езёр сняла и отремонтировала квартиру. Кормила обедом поляков, которые занимались ремонтом. Пыталась быть самостоятельной. По выходным ее навещали бывшие студенты, играли ей. «Я с 1976 года живу одна. Мысль о том, что кто-то мог бы принимать за меня решения, для меня невыносима. Я никогда не хотела снова выйти замуж. Пан Раковский был прекрасным мужчиной, это была личность!» Величайшая любовь моей жизни — рассказывала она мне. А потом я услышал, что Ванда в Сколимове*. Кто-то сказал, что она не узнала невестку. Кто-то удивился, что она ходит по лестнице, словно в забытьи, по кругу, вверх-вниз, вверх-вниз. Когда-то Ванда сказала мне, что таким образом тренирует мышцы ног и суставы. Она всегда была быстрой, энергичной, как буря. Значит, борется, — подумал я. Молодой коллекционер разместил в фейсбуке фотографию автографа, который она ему дала. «Вана Вилккомирская» — расписалась Ванда на белом листе бумаги.

Думая о Ванде, я вижу простор, голубизну, а если очень постараться, то, наверное, можно разглядеть и ее любимый Южный Крест. Она говорила мне: «Глядя на свою жизнь, я понимаю, что Кто-то, несомненно, вел меня по ней. Моя жизнь была осмысленной. Я все пытаюсь ответить на твой вопрос, почему я вернулась в Польшу. И не могу». За несколько недель до смерти она позировала фотографу Каролю Стемпковскому. На снимке еще можно узнать прежнюю Ванду, ту, которую я знал, хотя глаза печальны и смотрят вдаль. Она улыбается, зная, что эта ее улыбка останется. Застывшие руки и искривленные артритом пальцы. Она складывает их так, будто держит скрипку, держит смычок, которым сейчас наколдует ту длинную ноту первого концерта Шимановского, ноту, переносившую ее туда, откуда она возвращалась с неохотой, откуда ее уводили лишь аплодисменты, бесконечные овации. Сотни, тысячи раз она — нехотя — возвращалась. Теперь Ванда уже Там. В музыке. От которой не сумела убежать.

Перевод Ирины Адельгейм