Новая Польша 3/2018

Плащ польского солдата

Владислав Броневский. Фото: Narodowe Archiwum Cyfrowe

«Когда придут, чтоб сжечь твой дом, — писал в апреле 1939 г. Владислав Броневский, — стой у дверей, не зная сна, на страже будь, здесь кровь нужна! Штыки примкнуть!»*. Он не написал, о ком речь — в апреле 1939 года было понятно, что речь идет о немцах. С Россией на тот момент Речь Посполитая была связана пактом о ненападении. Одно из самых известных стихотворений поэта казалось совершенно однозначным, что, впрочем, неудивительно, потому что Броневский хотел быть автором однозначных стихотворений. Но ему выпало писать стихи в очень неоднозначную эпоху, хотя я не знаю, отдавал ли он себе отчет в этой неоднозначности, и если да, то в какой степени.
Если бы стихотворение «Примкнуть штыки» четко формулировало, что речь идет о предполагаемой агрессии со стороны Третьего рейха, то оно было бы значительно худшим «стихотворением по случаю», без того широкого дыхания истории, без размаха, характерного для Броневского. Вряд ли в апреле или в сентябре ему приходило в голову, что придется стоять у дверей, когда придут сжигать дом Советы.
Но и тут все не так просто, и не только потому, что, когда они пришли в 1920-м, он дослужился, сражаясь с ними, до капитанских погон (высшего звания в своей карьере) и Креста Virtuti. Важнее, что он не написал «забей карабин в брусчатку улицы, твоя — кровь, их — нефть»*, — настолько левым он никогда не был, ни в 1929-м, когда было написано цитируемое стихотворение, ни через 10 лет, когда появилось «Примкнуть штыки». Возникает вопрос: с единственно верной — коминтерновской — точки зрения, было ли оно правильным в тот момент, когда поэт его писал, или нет? Но неизвестно и то, правильно ли сформулирован сам вопрос, ведь он исходит по умолчанию из недоказанной предпосылки, что польский левый интеллигент весной 1939 года мог поступить только правильно. Гораздо проще было бы доказать, что в период между летом 1938, когда была распущена КПП, и летом 1941 года он мог выбирать только между разного рода неправильными поступками.
Перед нами очередное белое пятно: есть много доказательств того, что для польских коммунистов, потерявших политический ориентир после роспуска партии, именно это стихотворение стало своего рода патриотическим путеводителем, что именно Броневский вел их на борьбу с гитлеровскими захватчиками. Но за истинность доказательств такого рода нельзя дать и ломаного гроша, кроме того, крайне сложно оценить масштаб явления; независимых исследований нет, а несмотря на то, что поздняя пропагандистская версия стремится вписать коммунистов в общее национально-оборонительное движение, многое свидетельствует о том, что они в большинстве своем все-таки старались бежать на восток.
Еще важнее другой вопрос: подразумевает ли это не адресованное, как мы уже заметили, конкретному агрессору стихотворение также и войска вторгшегося на территорию Польши маршала Тимошенко? Вопрос снова поставлен неверно: оно призывало к сопротивлению фронтальной атаке и не имело никакого отношения к «ножу в спину».
Как известно, в 1939 году Броневский не был призван в армию, а значит, ему некому было напоминать о том, что сказал Камбронн, но этим судьба сохранила его от Козельска, Старобельска или Осташкова, куда он попал бы, если бы Красная армия застала его в офицерском мундире. Повезли бы его, как Свяневича, на следствие в Москву? Все-таки Замарстынов был меньшим злом. Во Львове, где оказался поэт, камбронновские жесты были неуместны. Случая для славной смерти не было, была только совершенно бесславная жизнь в жутком страхе. И именно тогда, во Львове, были написаны два знаменитых стихотворения Броневского — «Польский солдат» и «Сын покоренной нации», тексты, которые дети учат наизусть уже в начальной школе, прекрасно проанализированные корифеями нашей литературной критики, и в то же время — тексты, о которых не сказано самых простых вещей.
Оба эти стихотворения во время их написания в советском Львове не могли рассчитывать на публикацию, хотя бы потому, что затрагивали пакт Молотова-Риббентропа, более того, «Сын покоренной нации» стал после ареста поэта существенным пунктом следствия; по тогдашним стандартам текст считался проявлением польского национализма и угрожал интересам мирового пролетариата, которые блюли Национал-социалистическая немецкая рабочая партия и Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков).
Это интересно потому, что, создавая эти тексты, не только не годившиеся в печать, но открывающие прямой путь в тюрьму, тексты поистине трагические, можно сказать, лучшие поэтические свидетельства сентябрьского поражения, Броневский уже тогда, осенью 1939 года, препарирует участие Советского Союза в этом поражении так, что ни малейшего следа от него в тексте не остается. Он пишет так, чтобы впоследствии они могли без труда функционировать в мистифицированной действительности ПНР. Попытка анализа этих стихотворений здесь и сейчас делает нас совершенно беспомощными: с одной стороны, мы боимся анахроничной интерпретации, основанной на наших сегодняшних знаниях; с другой — мы не можем, не в состоянии, как морально, так и интеллектуально, использовать те категории, которыми определялась действительность, в том числе, и поэтическая, во Львове в 1939 году.
Дело осложняется тем, что Броневский не только оказался в Замарстынове, но и, что гораздо важнее, — никто, буквально никто в доступных на сегодняшний день источниках не выдвигает против него никаких обвинений, а Александр Ват, всегда готовый осудить тех, кто был заражен коммунизмом, после того, как сам от него излечился, позицию Броневского во Львове того времени считает примерной, даже героической.
Но перейдем к конкретике: как читать эти стихи, строчка за строчкой? Возьмем это двустишие:


Дай руку мне, Беларусь, дай руку мне, Украина,
Вы мне дадите в путь ваш независимый серп и молот.*


Если читать дословно, то трудно избавиться от ощущения, что перед нами — ироническое или даже сатирическое высказывание: кто оценит независимость Беларуси и Украины лучше, чем сын покоренной нации? Добавим, что по биографическим данным, причем полученным от самого поэта, это стихотворение было написано в ноябре 1939 года, а значит, именно в том месяце, когда на занятых Красной армией землях Речи Посполитой было проведено голосование в пользу включения их в состав Беларуси и Украины. И собственно, неудивительно, что поэта, говорящего в такой момент о независимости этих стран, советские власти отправили в тюрьму. В доме повешенного нельзя безнаказанно говорить о веревке.
Но ведь так же, как этот сарказм, очевидно и то, что никакого сарказма здесь нет, что Броневский говорит совершенно серьезно; имеет ли, в таком случае, смысл то, что он говорит? Посмотрим на другое важное предложение из того же стихотворения: «я хочу, чтобы из руин Варшавы железобетоном рос социализм». Снова — неразрешимое противоречие: ведь можно сказать, что перед нами декларация лояльности, причем сразу же после национального поражения, декларация лояльности победителям.


Испанцы, кричит, на вашем пороге
Я пришел поклониться,
Пришел служить вашему Богу,
Вашим пророкам молиться*.


Это не я поместил Альманзора в рамки этого кредо. Возможно, испанцы умеют ценить мужество, но на этот раз, к сожалению, мы имели дело не с испанцами, и декларация лояльности Броневского была прочитана ее адресатами в валленродовском духе, в результате чего поэт попал в Замарстынов.
Так когда-то мстили Советы. А что мы сегодня можем сказать об этой декларации? Что она была одновременно в духе Валленрода — и не в его духе; чтобы это понять, нужно забыть про средиземноморского Эвклида ради более уместного здесь Лобачевского. Хотя при этом можно продолжать верить, что того, что средиземноморское, забывать нельзя никогда, а познание не стоит пакта с дьяволом. И все-таки, следуя формуле «Wer immer strebend sich bemuht, den konnen wir erlosen»*, мы попробуем отправиться в путешествие за пределы двузначной логики. Поэтому скажем коротко: по доступным историческим свидетельствам, никогда ни до, ни после этого реальный социализм не представал перед глазами удивленной публики в таком живописном виде, как это было на окраинах Речи Посполитой осенью 1939 года.
Обойдемся без подробностей. Особенно потому, что в последнее время и так все о них напоминают. И добавим: Броневского нельзя назвать ненаблюдательным, а особенно нельзя сказать, что он не замечал человеческого горя, нужды и страдания. Нельзя о нем также сказать, что во Львове он относился к элите, успешно огражденной от действительности с помощью сложной системы — этот аргумент мог быть использован по отношению к нему только пару лет (и целую эпоху) спустя.
Именно потому, что этот аргумент не работает, анализ этого периода творчества поэта так важен, потому что можно надеяться, что именно в нем мы найдем ответ на вопрос, почему автор «Улицы Милой» не написал «Поэму для взрослых», позволив написать ее Важику, которого большинство считало совершенно не подходящим для этого автором. Если бы Броневский написал эту поэму, никто бы не удивился. Я, скорее, удивлен, что он не написал ее, и мои рассуждения — попытка понять, почему так произошло. Мы обращали внимание на то, что в стихотворении «Примкнуть штыки» враг, угрожающий Польше, не назван по имени; в то же время, надо подчеркнуть, что в стихотворении «Польский солдат» ситуация обратная: в этом состоящем всего лишь из 11 двустиший тексте он четырежды говорит о том, что солдат воевал с немцами*, причем с самого первого двустишия. Только ли с характерными для поэтики Броневского повторами мы здесь имеем дело? Береза упоминается в нем три раза, а понурая голова — два, и наконец, поэт не назвал немцев в пятый раз, говоря «наступают чужие войска». Оставляет ли он таким образом поле для интерпретации, имея в виду, что могут подразумеваться войска не-немецкие? Существуют ли подобные прочтения этого стихотворения?
Мария Рената Майенова, подробно анализируя это стихотворение*, обращает внимание на неоднородность лирического героя, описывая его как «солдата-скитальца» и «поэта-интеллигента». Я думаю, мы имеем дело с неоднородностью иного характера: поэт словно не мог решить, пишет ли он портрет конкретного солдата, или рисует синтетически-символический образ. Конечно, мы охотнее склоняемся ко второму варианту интерпретации, но если так, то совершенно непонятно, почему его полк разбит под Равой. Эта информация не имеет символического значения, — кроме версии, при которой мы сочтем это указанием на тот факт, что солдат воевал именно с немцами, а не с русскими*. Я думаю, что для Броневского важнее подчеркнуть это, чем написать символический портрет.
Три приведенных стихотворения тесно связаны между собой*, отсылая цитатами друг к другу: в «Польском солдате» в строке «Его дом подожгли немцы» сбывается пророчество из «Примкнуть штыки». В то же время, в первом тексте говорится о том, что именно оружия, штыка у него нет: «А у него нет оружия, он не мстит…». Последняя фраза, в свою очередь, почти дословно повторяется в «Сыне покоренной нации»: «Я пишу ладонью безоружной, грозной, хотя она не мстится»*. Это важно потому, что в обоих позднейших текстах поэт, по существу, демонстрирует тот же комплекс убеждений, что и в стихотворении «Примкнуть штыки»; если они написаны безоружной рукой, то не потому, что солдат стал противником насилия, а потому, что его разоружили, и не мстит он не потому, что это не по-христиански, а потому, что не может отомстить.
Но все это по-прежнему касается только немцев. Обратим внимание, что идейная позиция «Сына покоренной нации» звучит так, словно поэт предвидел или опережал ход военных событий, словно уже в ноябре 1939 года знал все, что еще не снилось и самому Сталину, не говоря уже обо всех европейских политиках вместе взятых. Иначе говоря, либо для ноября 1939 года — это полнейший нонсенс, либо нужно объявить Броневского очередным пророком. Но есть причины, чтобы сделать именно так. «Сын покоренной нации» написан метром для польской поэзии особенным — метром «Песни Вайделота». Ничего не поделаешь — Конрад Валленрод преследует нас во всех наших поисках; несомненно, та «независимая песня», которая повторяется в первой и последней строках стихотворения, — это та самая песня, которая «уйдет от забвения».


Впрочем, поэт сознательно отсылает к традиции:
я нынче странникам ровесник,
бреду изгоям вслед
[«Письмо из тюрьмы»]*


или


Во-первых, Мицкевич
с «Редутом Ордона»
(Ордон — это о нас)
[«Рецепт поэзии»]*


Редут Ордона трагически возвращается еще раз в финале стихотворения «Homo sapiens»:


Еще одна в запасе бомба
на час, когда угаснут войны,
приблизится день наказанья
за помрачение сознаний,
когда владыки мира будут
освобождать народы…
Если в сонме
их не будет Польши,
тогда, о песня,
взорви ядро земли!*


Это почти что цитата из Мицкевича:


Если землю деспотизм и гордыня злая,
Как москали редут Ордона, займут, затопляя,
Победителей преступных казня, их мольбам не внемля, —
Бог, как редут свой Ордон, взорвет свою землю.*


И как же по-мицкевически звучит эта его «втянутость» в Россию! И даже то, что, за небольшими исключениями, он старается относиться к России так несправедливо снисходительно. Дело, однако, чрезвычайно сложное, потому что, хотя Броневский и удерживает себя от антисоветских акцентов, что особенно заметно в «ближневосточном» периоде его творчества, в то же время он обозначает в своих стихах границу, которой, согласно его тогдашним принципам, переступить нельзя.
Поэтому с определенной точки зрения можно говорить о внутренней шизофрении его декларации. Например, в стихотворении «Всё нам едино», написанном в ноябре 1943 г., читаем:


Потолкуем без шуток
о Вильне, Кшеменце и Львове;
не уступим и Новогрудок —
Адам, лови на слове!

Ни Урала, ни Колымы
(хватит, наездились в гости!) –
Хотим мы польской зимы,
Чтоб грела польские кости.
Кто враг нам, того поразит
штык наш в самое сердце.
Пасть духом нам не грозит —
мы будем биться до смерти,
будем биться по смерти...*


Здесь переплетаются разные позиции: с одной стороны, однозначный подход к вопросу о границе, с другой — мартирология советских лагерей, выраженная эвфемистическим «хватит, наездились в гости». И когда мы уже готовы наброситься на эту перифастически-новоязовскую терминологию, в следующей строфе находим фразу «Кто враг нам, того поразит штык наш в самое сердце», — четкий ответ на наш вопрос, заданный в связи со стихотворением «Примкнуть штыки». Еще интереснее единственное у Броневского упоминание Катыни в написанном в декабре 1943 г. «Homo sapiens»:


Я, мстительный пилот, лечу к ним,
буравит ночь прожектор сердца,
слова-фугасы, бомбы-строки
швыряю в светомаскировку,
как тот Четвёртый всадник смерти.
Вначале бомбу в мрак Берлина
за тяжесть преступлений кину,
[…]
Вторая бомба — в прах Катыни!*


Какая удивительная, скажем так, асимметрия! Даже трудно поверить в то, что поэт именно так делит свои бомбы, и как-то напрашивается психоаналитическая интерпретация. Бросить бомбу на катынские захоронения, чтобы они исчезли — это было бы и проще, и лучше.


О, как грустно идти сквозь кровавый мир
По кладбищу идей.
Ветер в глаза. Оренбургский ветер.
Я шел. Буду идти. Иду. [«Метель»]


Сложным образом чрезмерная снисходительность или мягкость по отношению к России в военный период творчества чередуется у Броневского с ноткой пренебрежения:


Нынче в теплой кантине,
при вине и дивчине,
вспоминаем, как где-то на Ладоге
тиф нас и малярия
косяками морили,
как в дороге нас тысячи падали.
К счастью, вырвались мы
из зимы Колымы,
Воркуты, и Читы, и Тобольщины. [«Скитальческая армия»] 17*


Или: «Что мне лагеря и тюрьмы, голод, скитанья, цинга», или, наконец, знаменитое «История, ведь это бестактность»18*
Самым очевидным объяснением и оправданием этой пренебрежительной позиции Броневского можно назвать его личное участие в национальном страдании — ведь только о собственном страдании можно говорить с пренебрежением. Однако, проблема, кажется, глубже, и ее не объяснить только благородной фантазией поэта; гораздо важнее его внутренняя словно уверенность в итоговой победе.
В 1945 г. Броневский отзывается на Ялтинскую конференцию стихотворением «Рецепт поэзии»:


Ободрали нас, обокрали,
Угнетали столетиями,
А мы будем с ними биться,
И мы, и наши дети.
Нам плевать на «вопрос о границах»,
Решенный чужим в угоду,
Мы поднимем восстание
К двухтысячному году.


Даже пророк может ошибиться на 20 лет. Невероятна его спокойная уверенность, что «и мы, и наши дети», тем более, что время показало, что поэт был прав. И это произошло не потому, что Хозяйке жизни, истории, захотелось «выкинуть фортель»*, я думаю, это не случайность, Броневский верит в определенную систему ценностей, и даже многолетняя связь с коммунизмом не может заставить его поступиться ими.
«Человек добрый, умный, спокойный» — эти слова из «Могилы Тамерлана», повторенные почти дословно в конце «Homo sapiens», для Броневского вовсе не пустой звук; именно они проводят демаркационную линию между поэтом и коммунизмом; личность — это не ноль и не ерунда, это добрый, умный и спокойный человек, который примыкает штык для защиты своего, человеческого, порядка. Броневский принадлежал к поколению, которое мечтало сбросить с плеч плащ Конрада, и в определенном смысле желание это было не чуждо и такому близкому польскому романтизму поэту, как Броневский. И где-то между апрелем 1939 г., когда написано «Примкнуть штыки», стихотворение человека, который уверен, что сбросил с плеч плащ Конрада или Ангелли, и осенью того же года, когда создается «Польский солдат», оказывается, что


Он не пойдет, как рыцарь в стары годы,
Бить варваров своим мечом заветным
Иль, как солдат под знаменем трехцветным,
Полить своею кровью сев свободы.
Нет! зов ему пришлет шпион презренный,
Кривоприсяжный суд задаст сраженье,
Свершится бой в пещере потаенной,
Могучий враг произнесет решенье.*


Этому солдату, безоружному, без орла на шапке, остается только одно — плащ Конрада. Я еще раз вернусь к Валленроду, чтобы напомнить, что герой Мицкевича принимает христианство от крестоносцев и затем распространяет его в Литве. Об этом стоит помнить, потому что это может предостеречь нас от недоразумений, которые нас ожидают, если мы всерьез будем относиться к христианским декларациям крестоносцев. Потому что левачество Броневского — валленродовское, а то, как он его проявляет, разоблачает любых крестоносцев. Неудивительно, что его сажают в тюрьму за слова, написанные осенью 1939 года, слова, за которые и сейчас многие охотно приговорили бы его in effigie:


Хочу, чтоб из брусчатки Варшавы железобетоном рос социализм,
Хочу, чтобы красным знаменем шумел мариацкий хейнал.


Его социализм, его красное знамя были как будто совсем другого цвета, потому что «тиран трепещет, ведь несет он мести гром, народа гнев, свободы сея семя». И ничто не могло оторвать его от этого знамени, он размахивал им до конца жизни.
Кажется, что осень 1939 года — это именно тот момент, когда окончательно формируется сложная поэтическая индивидуальность Владислава Броневского.


1989


Ян Вальц (1948-1993) — литературный критик, историк литературы. Принадлежал к демократической оппозиции, сотрудничал с Комитетом защиты рабочих и подпольным Обществом научных курсов, редактировал самиздатовские журналы. Эссе о Владиславе Броневском опубликовано в книге «Большая болезнь» (1992)*. Тексты Яна Вальца доступны на сайте www.janwalc.pl.