Новая Польша 6/2018

Могила Людвига Витгенштейнa

Одно время, недолго, я жил в Кембридже на Сториз-Уэй, в здании, принадлежащем Колледжу Черчилля. Колледж Черчилля (один из позднейших, основанных в Кембридже) — скопище весьма специфических типов. Там преобладают эксперты по извержениям вулканов, конструкциям мостов, тайнам мозга и т.п.
Ученые очень похожи друг на друга: все они преждевременно лысеют, у них серьезные дефекты зрения. По вечерам, после изнурительной работы в лабораториях, они готовят себе экзотические коктейли (пьют чрезвычайно умеренно, о попойках нет речи) и смотрят трансляции американских баскетбольных матчей. Наизусть знают все имена и фамилии пловцов, футболистов, теннисистов... Таблицы, результаты... Статистика. Ведь в их случае принимаются в расчет только конкретные факты и безупречная память! Они много знают о Юнге и Судзуки, могут дискутировать о новейших моделях «Тойоты» и «Эм-Джи». Невероятно сведущи во всех возможных областях.
Но, внимание: они не курят ни травки, ни сигарет (в большинстве общежитий установлены специальные датчики, «бурно» реагирующие на дым). Они прочно держатся на плаву, знают, что такое общепринятые нормы и условности. Как они сами часто подчеркивают, именно они — будущее нашей заброшенной, охваченной хаосом, ущербной планеты... Они точно сознают свою миссию, определенных границ им переходить не подобает. Следует служить для других примером. Ибо мир наблюдает за ними. Они, избранные, оказались в Кембридже и теперь обязаны вернуть долг.
Однако здесь живут не только конструкторы подводных лодок. Нет-нет да и встретится какой-нибудь архитектор, а то и филолог или честолюбивый антрополог. В свое время здесь бросил якорь, к примеру, известный австралийский поэт Джон Кинселла (www.johnkinsella.org). Все-таки Колледж Черчилля — это многообразие. Говорят, так было всегда.
Людвиг Витгенштейн впервые появился в Англии (в Манчестере) в 1908 году. В 1912-м в кембриджском Тринити-колледже он начал изучать философию под крылом Бертрана Рассела. Во время первой мировой войны вступил в австрийскую армию, побывал в итальянском плену, потом работал учителем в Австрии. В 1918-м опубликовал свое главное произведение — «Tractatus Logico-Philosophicus» — «Логико-философский трактат», который пять лет спустя был переведен на английский. В 1929-м Витгенштейн вернулся в Кембридж, где ему присвоили за «Трактат» степень доктора (PhD). Осень жизни он провел за просмотром вестернов в местных кинотеатрах. Жил в Стратерде (теперь это часть Колледжа Люси Кавендиш), а дух испустил в Сториз-Энде, в доме опекавшей его миссис Бивен... на Сториз-Уэй, неподалеку от главного входа в Колледж Черчилля.
В паре сотен метров от Сториз-Энда, где умер Людвиг Витгенштейн, неподалеку от Хантингтон-Роуд, есть маленькое запущенное кладбище. Именно здесь в 1951 году был похоронен знаменитый философ.
Впервые я побывал там вместе со знакомыми шведами, Марией и Томасом. В густых зарослях мы наткнулись на плиту со скромной, едва заметной надписью: ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН 1889-1951. Ничего больше на ней не было. Были опущены даже остальные его имена: Йозеф Иоганн. Аскетичный камень, вроде камней на местных кладбищах Борнгольма и Готланда. Слегка шокированный Томас достал свой громадный фотоаппарат, а Мария с любопытством изучала растущие вокруг, прежде неведомые ей разновидности сорняков. И тут новая неожиданность — толстый рыжий кот. Развалился посреди плиты и гордо позировал для съемки. Как профессиональная модель! Ситуация «говорила сама за себя».
Нездоровую тишину прервал прагматичный в повседневной жизни Томас (инженер, специалист по вентиляторам). «Как думаете, это не дух Витгенштейна?» — глубокомысленно спросил он. «Никогда ничего не известно», — поддержал я его. «Не глупите, — урезонила нас его жена Мария, психолог по образованию. — Но этот кот и правда ведет себя как-то ненормально», — тут же добавила она. «Нет, это ненормальный кот, и излучение тут какое-то необычное, что-то висит в воздухе...» — заявил Томас. Затем нервно отщелкал всю пленку. Было видно, что он необычайно взбудоражен. «Могли бы хоть траву скосить. Сроду не видел такого запущенного кладбища. В Скандинавии такое представить себе невозможно. Люди бы сразу подняли крик, кто-нибудь слетел бы с должности. Скромное надгробие — ладно, но почему столько сорняков? В таком важном месте!» — возмущалась Мария. «Ты веришь в духов?» — спросил я Томаса. «Да брось ты, у него хватает стрессов на работе в Швеции, а тут мы все-таки в отпуске», — подвела черту Мария. Мы простились с Людвигом Витгенштейном и таинственным котом. И направились к другим заросшим могилам.

Прямо на кладбище — мастерская американского художника-камнереза Эрика Марленда. Его специальность — надгробия и прочие плиты «на случай». Счастливчик обслуживает весь городок. Не жалуется — работы хватает всегда. В Кембридже огромный спрос на его изделия. Ведь известно: каждый второй идущий по улице старичок — какой-нибудь выдающийся профессор, лауреат международных премий, гений и т.д. Сплошные потенциальные клиенты... «Я давно уже отошел от искусства, — говорит Эрик Марленд. — Сосредоточился на буквах и молотке. Возьми это на память».
Он вручает мне открытку. На снимке одна из его бесчисленных работ — мемориальная доска, висящая поблизости от Пемброк-колледжа. Характерная надпись: «This plaque is placed in memory of Sir Harold Ridley FRS 1906-2001 pioneer of intraocular lens surgery, graduate & benefactor of this College after whose ancestor Bishop Nicholas Ridley, Master 1540-1553, martyred 1555, this path is traditionally named…»*.

К тому же Эрик — великий знаток и любитель своего кладбища. О погребенных здесь персонах ему известно всё. «Величайший хит, конечно, Витгенштейн. Многие приезжают в Кембридж, только чтоб глянуть на этот клочок земли. Особенно японцы. Они просто сдвинуты на этом пункте. (Мне тут же вспомнились паломничества японцев на могилы Кьеркегора и Андерсена, их веселый щебет на кладбище Ассистенс в Копенгагене.) Но Витгенштейн — это еще не всё. Есть и другие заслуженные покойники. Например, нобелевские лауреаты. Физик сэр Джон Кокрофт и другой сэр, тоже лауреат Нобелевской премии, биохимик Фредерик Хопкинс. Ты слыхал, что кузеном Хопкинса был отличный поэт, иезуит Джерард Мэнли Хопкинс?»
Эрик знал буквально всё... «Живешь в Черчилле? Кокрофт получил Нобеля в 1951-м, как раз когда умер Витгенштейн. В 1959-м Уинстон Черчилль назначил его первым мастером колледжа. История, парень, история! Здесь покоятся и ближайшие родственники Дарвина. Только представь себе — семья Дарвина! Сыновья — Фрэнсис и Гораций. Фрэнсис, тоже ботаник, написал превосходную биографию своего старика. Сплошные знаменитости. Элита элит. Если хочешь, заходи ко мне в любое время. В следующий раз расскажу тебе о Бенсоне. Интересуешься Востоком? Ориенталист Норман Маклин. У нас тут похоронено примерно 2500 человек».
А вот и мои личные «изюминки». Обретенные уже без неоценимой помощи Эрика. Скажем, Джон Адамс (1819–1892), астроном, первооткрыватель планеты Нептун (французы всегда утверждали, что это совершил их земляк Леверье). Ида Дарвин (1854–1946), жена Горация Дарвина, отважная по тем временам женщина, занималась помощью психически больным, была активисткой общества с красивым названием: Association for Protection оf Public Morals*. На том же кладбище покоится священник, о. Конрад Пеплер. Умер в 1993 году. Именно он совершил над Витгенштейном таинство соборования. Замкнутый круг...

Колледж Черчилля. Столовая, как всегда, набитая людьми до отказа. Нахожу свободное местечко только рядом с яйцеголовым карликовым американцем. Видно, никто не захотел сидеть рядом с ним. Американец работает над новыми взрывчатыми веществами. Якобы он уже на полпути, так что скоро посыплются очередные премии и научные титулы. «Ты, случайно, не был в бассейне — подогрели там воду, как положено?» — спрашивает он. «Нет, сегодня плавания не было, я прямиком с могилы Людвига Витгенштейна» — объясняю. «Кого?» — удивляется американец. «Витгенштейна», — повторяю я. Он вытирает вспотевший от избытка информации лоб. «Это, случайно, не тот эксцентричный субъект, что написал “Philosophical Investigations”?» — «Он самый».
Я чувствую, как у него нагреваются электроды. Отставил в сторону кофе, шепчет мне на ухо: «Ты знаешь о нем еще что-нибудь? Что-нибудь о его увлечении Советами? Ты же родом из Польши, ты должен об этом знать».
Я знал. И не только об этом. Американец терпеливо слушал и всё по-своему анализировал. Киборг! Я нарочно дал ему неправильную дату отъезда Витгенштейна в Норвегию, где тот жил в уединенной хижине.
Мне удалось инфицировать его. Насколько я знаю жизнь, сейчас он помчится в библиотеку и начнет торопливо листать биографию философа. А мне только того и надо. Тут дорога каждая минута!!! Может, конец света наступит хоть на мгновенье позже.
Ошибка Мартина Лютера
Городской пляж Амагер-Штранд в Копенгагене. Сначала появилась юная парочка влюбленных. Приятно было на них посмотреть. Красивые прически, стройные лодыжки, изысканные футболки с надписью КЕНТУККИ. Потом арабская пара, от которой уже издали разило чесноком. Впереди шествовал усач, за ним помаленьку ковыляла его измученная, женщина, вся в черном. И еще какой-то одиночка. С остатками крема после бритья на физиономии. В руке дырявый пакет с надписью АНАНАС. Он с интересом разглядывал дохлого краба.
Влюбленные скоро скрылись в кустах поблизости. Усач прикрикнул на свою невольницу, чтоб она прибавила шагу. Одиночка решительно огляделся и спрятал в пакет останки краба. Минималистический фильм... Его просмотр прервал мне светловолосый, немного взволнованный мужчина с сигарой:
— Петер, — представился он.
— Гжегож, — ответил я.
— Как? Повтори еще раз.
— Гжегож, — повторил я.
— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — констатировал он озадаченно.
Последовала масса необходимых разъяснений. Сложная история Польши (максимально кратко): либерум вето, разделы, Лех Валенса. Цены на алкоголь и на съемное жилье в Варшаве. В конце концов порешили на том, что он будет звать меня «Грегор».
— Ведь поляки и датчане — близкие соседи. Правда, разная ментальность, разные черты лица, но зато у нас общий опыт, — сказал Петер.
Какой общий опыт?.. Окончательно мы это так и не установили. Петер твердил что-то про Балтийское море, но скоро сам сменил тему. Борнгольм и селедка все-таки слишком слабые аргументы. Кашубские принцессы, НАТО, присутствие датских и польских солдат в Ираке? Разговор явно не клеился. Тогда Петер применил более «классический» прием:
— Это уже не та Дания, что пятнадцать лет назад. Всё изменилось к худшему. Ты, наверно, догадываешься, о чем я говорю?
— Мусульмане? Ты их имеешь в виду? — без труда угадал я.
— Ты из католической страны, с тобой нет проблем, — подстраховался он. — Я христианин, как и ты. Когда-то у вас были неприятности с Карлом-Густавом, но помни: Дания — это не Швеция. Да и шведы последнее время стали более вменяемые. Другое дело, что я ни за какие сокровища на свете не переселился бы за Зундский пролив.
— Сказать тебе спасибо за Фредерика III?
— Мусульмане становятся всё агрессивней. Ты сам не чувствуешь этого, когда идешь по Амагерброгаде?
— Тебя обокрали?
— Вопрос гораздо сложнее, — продолжал Петер. — Они хотят захватить наши храмы! Ей-богу. Мало того, что они злоупотребляют социалкой, так им еще и святыни подавай. Пора, наконец, как-то реагировать. Королевство на краю пропасти. Скоро у наших детей в школах будут уроки арабского.
— Захватить храмы? Но кому нужны ваши пустующие храмы? — удивился я.
Петер явно завелся. Он закурил новую сигару и крепко схватил меня за плечо. Глаза его были тревожно прищурены. Я вдруг подумал о волшебном, поразительном прошлом этого уголка Земли. О Торе, о Харальде Синезубом и его жестоком сыне Свене Вилобородом. Подумал о покорителях Арконы. У Световита в 1168 году не было никаких шансов...
— А всё из-за наших епископов. Они должны быть осторожней с людьми, которых берут на работу. В конце концов мы платим налог в пользу церкви! Недавно какой-то священник-активист сказал, что он не верит в Бога, а другой даже заступился за исламистов. Тебе не кажется, что это уже слишком? Разве что-нибудь подобное возможно в твоей стране? Один священник предложил сдавать церкви в аренду имамам! Ты представляешь? Мы ведем с ними войну, а духовенство заявляет, что пора сдавать им в аренду церкви! Дескать, так датские храмы снова заполнятся людьми. Якобы, это практично. Им что, свечек жалко? Ты подумай, например, о церкви Грундтвига, о нашей национальной жемчужине! Нет Бога кроме Аллаха, и Магомет пророк его? Разве за это боролось лютеранство?
Тут Петер спонтанно прочел мне вводную лекцию о Мартине Лютере. С хронологией у него явно были проблемы. Он начал с папского проклятья, изгнания, потом упомянул о «Большом катехизисе», а закончил двадцатью пятью тезисами. Я ощутил, что он ярый сторонник автора «Вавилонского пленения». Однако главное он приберег напоследок. Это было довольно неожиданное признание:
— Мартин Лютер не был перфекционистом. Некоторые существенные вещи он, к сожалению, продумал недостаточно.
— Отсюда ваши проблемы с посещаемостью богослужений?
— Мы платим за это высокую цену...
— Ты имеешь в виду отсутствие исповеди? Ответственность только перед самим Богом, ветхозаветный ужас?
— Нет, не то. Дело совсем в другом, может, тебе даже покажется это странным.
Да. Это было не типично для датчанина. Петер извлек из кармана цветной образок с изображением святого Антония. Начал медленно читать:
— «San Antonio, glorioso por tus milagros, que tuviste la dicha de tener…»* Ты уже понял, чего нам в Дании не хватает?

— Внешних проявлений культа? — попытался я угадать.
— В наших церквях нет реликвий, почти нет скульптур и икон, а людям это позарез необходимо. Этот образок я купил в барселонском соборе. Я видел там толпы верующих. Посещаемость — на зависть! У меня есть еще несколько. Смотри. К примеру, святой Августин. Нам нужен сегодня святой Августин на полотнах, нам нужны конкретные объекты! Человек сконструирован очень просто, нельзя им манипулировать.
— Думаешь, картины вернули бы многих верующих?
— Человек — это прежде всего рецепторы. Осязание и свет. Что толку тебе в одной только внутренней медитации, если ты не имеешь никакого понятия, о чем именно медитируешь? Смотри, каким успехом пользуются новые медиа. А ведь мы могли бы спокойно ими воспользоваться.
— Голограммы в храмах?
— Мартин Лютер был великолепным теоретиком. Я ценю его, даже более того, в глубине души люблю, но, увы... Психологии там — по нулям! Он ликвидировал все эти спецэффекты и тем самым успешно отпугнул людей. Жаль, что я не теолог, а то бы я боролся за возврат предметов культа... Грегор, мы должны защищаться от Аллаха! Надо снова начать читать детям Библию. Мы обязаны напомнить среднестатистическому Йенсену, почему он празднует Рождество. Образки, четки... Ведь большинство датчан никакого понятия не имеет, что тут речь идет об Иисусе! Необходимо вернуться к Михаилу, Гавриилу и Рафаилу, хотя моим знакомым это кажется чистым абсурдом.
Говорил он хаотично. Перескочил на Общество Розенкрейцеров, потом на карты таро и деятельность буддистских сект, которые в Скандинавии все популярней. Мандалы, Грааль, алебастровые головы... Но понемногу я начал его понимать. Дания: каждый второй на таблетках счастья, депрессивный морской климат, «девочка со спичками», Кьеркегор со своим папашей-маньяком и Региной Ольсен... Все-таки пластмассовые гномы и поддельные кельтские сувениры экзамена здесь не сдали.
— Мы никакие не концептуалисты. Лютер забрал тепло из краев, и так уже довольно холодных. Он нанес крайне опасный удар.
— В этом действительно не было ничего позитивного?
— Нам нужна новая христианизация страны, — проигнорировал мой вопрос Петер. — Нужна немедленная реформа церкви. Возврат к истокам...
Призрак датских церквей, превращенных в мечети? Мусульмане? Подсознательный страх перед чесноком? Я помню, как было в Дании еще в 80-е годы. Тогда во всем были виноваты поляки. Шли бесконечные дискуссии о польских проститутках и ворах, о контрабандистах, так и лезущих из католической страны. Польша — это не всегда было cool*. Конъюнктура! Теперь датчане массово посещают «досуговые агентства» в Щецине (больше уже не вспоминая о «негигиеничных польских борделях»). Мы вместе сражаемся с террористами и дружно пьем «Карлсберг». Произошло замирение. Над Борнгольмом развеваются польские флаги. Любопытно, в чём Петер попытался бы убедить меня лет двадцать назад? Толковал бы о Констанции? Об отделении церкви от государства?
— Тебе, наверно, кажется, что мы делали только ошибки? Не всё было так ужасно. Тот же Христиан III оказался на высоте. В 1536 году он провозгласил Данию протестантской страной. Дал жителям год на раздумье. Если кому-то вдруг это не подходило, и он продолжал поддерживать Ватикан, он должен был по прошествии этого срока покинуть пределы королевства. Прагматично, не так ли? — читал он мои мысли.

— Прагматично, но, наверно, ты слегка идеализируешь?
— Приходится, иначе нельзя. Ты хорошо знаешь, что творилось во времена Реформации и Контрреформации. Неприятные инциденты были обычным делом.
— Неприятные инциденты... А кто ты, собственно, по профессии? — я вынужден был наконец задать ему этот бестактный вопрос.
— Слыхал когда-нибудь о денатурации белка?
— Коагуляция? Я всегда в этом слабо разбирался...
— В таком случае у тебя многое впереди, Грегор. Физика, химия, математика! Без них нечего и говорить об Абсолюте. Статистика... За последние 14 лет количество верующих снизилось в Дании на 14 процентов.
— Нумерология?
— Вспомни, что случилось в 711 году с государством вестготов... — таинственно закончил он разговор, затушил сигару и поспешно удалился.
Может, ему вдруг стало стыдно, что он раскрылся перед Чужим? Он оставил мне на память образок со святым Августином. Так не поступил бы ни один «нормальный» датчанин. Кем был Петер на самом деле? Ученым, который внезапно ПРОЗРЕЛ? Что-то тут явно не сходилось. Миссионером, удрученным членом националистической партии? А может, просто заурядным обывателем, ужаснувшимся наплыву палестинцев? Фанатиком истории своей страны-лилипута? Увы, нам не привелось больше встретиться. Петер с тех пор так и не появился на Амагер-Штранде. Зато время от времени я встречаю одиночку. Всегда с одним и тем же дырявым пакетом. Он терпеливо наблюдает за чайками, осматривает водоросли. Выискивает новые останки краба.

Перевод Андрея Базилевского