Новая Польша 4/2004

ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

«Энциклопедию русской души» Виктора Ерофеева польские читатели, о чем я уже писал, приняли если не с восторгом, то во всяком случае с огромным интересом. Кроме многочисленных рецензий и упоминаний в прессе заслуживает внимания большая статья историка общественной мысли Михала Богуна «Апокалипсис в одной стране», напечатанная в последнем номере гданьского ежеквартального журнала «Пшеглёнд политичный» (№64, 2004). Уже начало придает вкус к дальнейшему чтению:

«Виктор Ерофеев написал книгу, которая возмущает естественный порядок вещей: она возникла, хотя ее не должно было быть. (...) Ее несуществованию наверное радовались бы парни из пропрезидентской организации, призывающие сжигать на кострах книги Ерофеева и других недостаточно патриотических авторов во имя утешения и укрепления духа благочестивых и гордых граждан великой России».

И дальше тоже занятно:

«Уже самим заглавием книга Ерофеева являет себя как нечто невозможное. «Энциклопедия русской души. Роман с энциклопедией» — в нескольких словах мы получаем обещание незавершенности, парадоксальности, открытости проблем, от которых не убежишь. Каким образом соединить достопочтенную тяжелую энциклопедию — монумент всеобщего образования — с чем-то таким аморфным, летучим и не поддающимся рациональному восприятию, как душа? И вдобавок русская? (...) В структуре книги выражается одна из тех черт, которые Ерофеев приписывает России и ее жителям. Это аморфность, вечная дезорганизация. Россия чужда форме, она есть опровержение аристотелевской метафизики (...). Этот недостаток, увечье движет историей России, которая, вытекая из того, чего нет, сама оказывается нехваткой. Воистину у Ерофеева есть нечто общее с Петром Чаадаевым, который первым открыл горестную неисторичность России».

Это не единственное родство, которое находит Богун в рассматриваемой им книге:

«Чтение Ерофеева в особенности вызывает ассоциации с последним произведением Розанова — «Апокалипсисом нашего времени» (1919). В обоих случаях перед нами трагикомическое описание конца России. (...) Розанов увидел мощь апокалипсиса, когда Россия, вопреки известному решительному пророчеству, производила революцию в одной стране. Ерофеев идет по его следам, хотя уже сознаёт, что революция — это только видимость, а на самом деле можно ожидать лишь конца: «Обещанный конец света начался в одной стране». Но дела не так плохи, как это могло казаться его религиозно настроенным соотечественникам первых десятилетий прошлого века. С перспективы конца ХХ века ужас Розанова и его современников попросту наивен. Мы привыкли, что мир кончается каждый день, и «никто не предупреждает о конце света. Можно пожить и без света». Можно даже на малых оборотах, хотя русским этого скандально недостает. Действительность обнаруживает свой иллюзорный характер: иллюзорная страна с иллюзорным лидером, правительством, парламентом. Россия — это «украденная отчизна», от которой остались всего лишь «фрагменты географии». Если бы не осколки, занимающие четвертую часть земного шара, то она совершенно не заслуживала бы внимания. И снова явное обращение к Чаадаеву: Россия — это только география, истории русские не знают и не имеют по хронической склонности забывать. А значит, чистая фикция: только карта, очертания страны в форме растянутой гармошки — все остальное из-под людей вытащили, словно истертый матрац. (...) И опять в глубине появляется шутовское отчаяние Розанова, у которого в русской divina commedia наступает столь же пронзительный финал (...). Россия всегда была повестью из слов, колотящих по печальным головам. Великим анекдотом, по внутреннюю сторону которого живет ее население. Российское остроумие всегда говорит об одном: о России и ее метафизическом абсурде: «невоплощенном существовании». Из такого состояния (...) нет возможности выбраться. Россия останется фикцией. Заколдованный круг русской судьбы — отсутствие истории».

Читаю эти слова и слышу эхо «Поэтического трактата» Милоша, который писал, что у нас «историчность суть уничтожает». С другой стороны, в голове гудит захватывающий ритм «Скифов» Блока. Пожалуй, все это не так просто, думаю я и продолжаю делать выписки из статьи Богуна, который пишет о переменах, происходящих в России, и о том, как их видит Ерофеев:

«Россия останется фикцией. Современные преобразования, эти невероятные усилия сделать ее обычной страной по европейскому образцу, — тоже иллюзия. Заколдованный круг русской судьбы — отсутствие истории. Преобразования оказываются переходом от строя, которого не было («социализм — это в Швеции»), в довольно неопределенном направлении, а в целом, неизвестно куда и зачем. Но в России этот вопрос задавать не надо, ибо, когда появится ответ, самой страны уже не будет. И это касается отнюдь не только 90 х годов. История России — это неустанные перемены, разрыв с прошлым, которого нет, и начинание сказочки сначала во имя будущего, которого не будет».

Здесь возмущается мое чувство логики: Богун пишет об истории России, которой якобы нет, — о чем же он тогда пишет? Почитаем дальше:

«Россия — это попросту «цепочка неудавшихся реформ». Ее история — это футбольный матч между командами Европы и Азии. (...) В конце концов выигрывает Азия — благодаря отличной «централизации» при Сталине и пренебрежению вопросом при Ельцине, который в последний момент растерялся (видимо, по склонности к злоупотреблению крепкими напитками), не зная, на какой стороне футбольного поля ему играть. Но проблема лежит гораздо глубже, не только во внешнем слое борьбы европейства с азиатчиной. Дело в том, что история России кончилась, толком не успев начаться. (...) Метафизическое заклятие России — «небытие». Только оно описывает проклятую диалектику «все или ничего», которая изнутри снедает ее жителей. Между тоской по бесконечности и сознанием собственного ничтожества нервно вздрагивает параноидальная русская душа. Русский же — это «всечеловек», феномен незавершенный, хоть и состоит из «ничего». Он считает, что ему принадлежит весь мир, и одновременно избавляется от всего. Он смиренен и считает, что это смирение дает ему право управлять миром. Перед всем он становится на колени, распластывается даже перед супом, но делает это во имя собственной мощи. Составленный из взаимоисключающих свойств, величия он достигает в саморазрушении. Перед лицом «небытия» единственной реальностью остается сказка. Россия, если она вообще есть, — это сказка, зачарованный мир, заклятый словами».

Наконец, описав прочитанное, автор статьи переходит к попытке оценки:

««Энциклопедия русской души» использует целый каталог схем и стереотипов мышления об истории и культуре России, что позволяет воспринимать ее как тонкое пародирование основных понятий русской философско-религиозной мысли. Здесь отчетливо звучит далекое эхо ключевых ее категорий: «всеединство», «монодуализм» и «соборность». Ерофеев намекает на них или прямо их использует, как и многие другие слова и идеи, важные в русской духовности, чтобы с их помощью очертить ведущую в его книге мысль: бунт сознательной личности против гнетущей власти множества в его коллективистском, государственно-национальном аспекте. Таким образом, это уже известное повествование о попытке личности сохранить индивидуальность и чувство приличия перед лицом серости толпы, скрывающейся за дымовой завесой «национального народа», государственного единства или возносящейся к небу «соборности». (...) Книга Ерофеева — метафизический трагифарс, описание России in statu nascendi. Это роман о том, как нация — сообщество, создаваемое сознательными личностями, — вылупляется из «национального народа», т.е. из господства серой толпы, которая характеризуется многовековым, окаменелым бездумьем и бездействием. Это рассказ о единоборстве личностей с собственным наследием, с духовной и умственной атмосферой, которая подспудно и деспотически определяет их жизнь. Получающаяся картина и страшна, и смешна. «Горький вкус на устах — основной вкус отчизны». Но это не картина настоящей России, ибо таковой — как мы знаем — нет. Это лишь зачарованная страна, сказка, государство-фантасмагория, изодранная карта, закрывающая большой кусок света. В этом смысле можно сказать, что Ерофеев описывает не окружающую его действительность, а спутанное содержимое голов и сердец своих соотечественников. Таким образом, перед нами внутренний портрет России. (...) Дело в том, что такое описание возникает лишь под пером тех, кто не дает поглотить себя повседневности и тирании заурядности, кому везде и всегда хорошо, ибо они слишком сильно ощущают свою чуждость стадным стандартам и массовым инстинктам».

После чтения оного «внутреннего портрета» России стоит посмотреть на ее портрет, сделанный извне. Польский читатель может найти его в только что вышедшей книге прекрасного переводчика русской поэзии Адама Поморского «Скептик в аду. Из идейной истории русской литературы». Во вступлении автор пишет:

«Нигде столь строго, как в аду, социальное бытие не определяет сознание. Однако, пожалуй, сенсацией в культурном кругу Европы Нового времени стала российская традиция восприятия собственного государства как ада. Притом это традиция упорная, сохраняющаяся поверх поколений, поверх государственных устройств, родившаяся, вероятно, одновременно с Россией Нового времени. Ее истоки можно искать в религиозных движениях, которые в ответ на реформы Патриарха Никона привели в середине XVII века к возникновению раскола. Пожалуй, тогда-то в глазах части жителей Московии официальная действительность приобрела дьявольский вид. (...) Несколько десятилетий спустя, при Петре I, с царствования которого начинается история России Нового времени, уже во всем государстве — а не только в Церкви — произошла не просто реформа, а гигантская цивилизационная революция».

Что из этого вытекло и по сей день вытекает, Поморский прослеживает в сочинениях великих русских, от Пушкина до Бродского. Наконец, заслуживает цитирования и последняя глава — «Слово — это артефакт (выход из советизма)»:

«В необычайно творческий период русской культуры, под давлением брежневских лет была создана русская неофициальная культура: ввиду ее открытости и силы стилистического инстинкта после этой художественной формации, под конец века самой влиятельной и управлявшей мнениями, труднее было вернуться назад и заново замкнуть самое культурную Россию в идеологизированном непрофессионализме и политизированном провинциализме умственной и художественной жизни. А потом произошло то, о чем мы сегодня, сто и тысячу лет спустя, знаем гораздо больше, чем знали современники. Однако разыгралось это в сфере так называемой тогда политики — отнюдь не культуры. Культура осталась растраченным шансом — для России и для мира».

Красивая сказочка? На мой взгляд столь же красивая, как та, что рассказывает Ерофеев. Но жизнь — не сказка, и потому взглянем на реалии, как делает это Мартин Круль, который, посмотрев кинофильм Александра Сокурова «Русский ковчег», напечатал в краковском «Тыгоднике повшехном» (2004, №8) фельетон под названием «Россия — демократическая или патерналистская?». Он пишет:

«Россия Путина опять начинает напоминать царскую Россию — в варианте в меру просвещенном. Россияне будут вести разговоры о направлении своего развития еще долго, и не наша обязанность чрезмерно вмешиваться в эти дебаты, тем более что влияние Запада, а уж наверняка Польши, ограничено, иногда же может привести к реакции, обратной задуманному. Нам и всему миру — неприятно это говорить, когда у нас так много друзей среди российских демократов, — важно, чтобы Россия была предвидимой и стабильной. Поэтому не надо ожидать, что мир станет прилагать особые старания к тому, чтобы в России восторжествовала демократия. Ибо сейчас возникла третья возможность: Россия, открытая к торговым контактам с Западом, разумная в международных делах и патерналистская во внутренних отношениях Это плохо для демократии, но мало кому из политиков в мире такая конфигурация мешает. А также сравнительно мало кому из либеральных демократов, которые издавна (по крайней мере со времен недвусмысленных высказываний о варварстве России, сформулированных Джоном Стюартом Миллем в середине XIX века) сомневаются, лежит ли в интересах всего мира притворная или полупритворная демократия в России. Есть же немало таких нелиберальных демократий, где существуют положенные институты (прежде всего свободные выборы), но которые на самом деле не демократические и уж заведомо не либеральные страны. Когда речь идет о небольших странах, это сравнительно маловажно, однако в случае такой державы, как Россия, это имеет огромное значение. Поэтому не будем чересчур изумляться ни поддержке, оказываемой Путину, ни его мало демократическим решениям и мерам. Я не хочу сказать, что Россия это заслужила или что такова неизбежно ее судьба, но пока что трудно себе представить другую Россию, тем более что мир это не тревожит».

Все это звучит цинично, но что поделаешь...