Новая Польша 6/2010

ОСТАВАТЬСЯ АНТИИМПЕРЦАМИ...

— Есть ли у вас семейные, родственные (корневые) связи с Польшей? Если есть, насколько они для вас существенны?

— Никаких семейных и вообще родственных связей с Польшей у меня нет. Есть дружеские и профессиональные.

— Интересовали вас когда-нибудь политические события в Польше? С какого времени? Какие особенно?

— Да, конечно. Более всего — развитие событий в связи с движением «Солидарность». Тогда мы ждали вторжения советских войск в Польшу со дня на день. И испытывали то же бессилие и отчаяние, как и в 1968 году.

— Вы ходили на польские фильмы? Что в них было особенного?

— Польское кино всегда ценилось у нас высоко. Вайда, Цыбульский — эти имена были на слуху. «Пепел и алмаз»; замечательные польские комедии, названий которых я сейчас уже не помню, но некоторые сюжеты помню до сих пор, — вроде этой блистательной истории польской семьи, которая живет в своем доме с танком Т-34 и не может избавиться от него, как ни старается. «Самый веселый барак в социалистическом лагере» — это было сказано абсолютно точно.

— Есть ли у вас любимый польский писатель?

— Станислав Лем, конечно. Свифт и Рабле двадцатого века. Безусловно, один из умнейших людей мира и вдобавок обладатель фантазии, какой не было, по-моему, ни у кого и никогда. И другой Станислав — Станислав Ежи Лец, великий автор ядовитых и точных афоризмов, — тоже, безусловно, мастер мирового класса, чемпион в своем жанре. Читывал, конечно, и Сенкевича, и Пруса, но никто из них событием для меня не стал. А современную польскую литературу не знаю совсем.

— Можете ли вы сказать о каком-нибудь влиянии польской литературы на Вас? Есть ли связи с польскими фантастами?

— Связей нет. О влиянии ничего сказать не могу. Лемом всегда восхищался, но никогда ему не подражал. Специалисты дружно говорят об очевидном параллелизме творчества Лема и АБС [Аркадия и Бориса Стругацких], но параллелизм этот, по-моему, не результат взаимовлияния, а скорее продукт очень похожей ментальности обоих авторов. Мы (не сговариваясь) воспринимали мир и человечество во многом одинаково и одинаково считали, что ничего придумать нельзя: всё уже либо существует где-то, либо возникнет со временем, либо существовало раньше.

— Лично с Лемом вам приходилось общаться?

— С Лемом я встречался не раз, это было в Ленинграде на 5-10 лет раньше, чем сам я поехал в Польшу. Он отлично говорил по-русски, замечательный собеседник, полемист, рассказчик.

— Кто вас переводил в Польше? Какие отношения у вас складывались с переводчиками на польский? Что Вам известно о судьбе переведенных на польский ваших текстов?

— Нас переводили многие и разные специалисты, но самый наш любимый переводчик — пани Ирена Левандовская, вдобавок еще очень милый и умный человек, с ней мы дружим вот уже лет сорок. В частности, по-моему, именно благодаря ее усилиям наше творчество так хорошо известно в Польше. Это многие и многие десятки изданий и переизданий в самых разнообразных польских издательствах. Все наши тексты без исключения в Польше переведены, Польша, кажется, занимает первое место в мире по изданию АБС, и даже сейчас, когда интерес к Стругацким за рубежом (если сравнивать с 1980-ми) заметно снизился, в Польше неизменно выходит два-три-четыре переиздания ежегодно.

— Ирена Левандовская сама переводила ваши книги или вместе с мужем Витольдом Домбровским?

— Сама. Витольд нами никогда не занимался, насколько я помню.

— Был ли у вас стереотип поляка? Что значит «типичный поляк»?

— Лично я знаю очень немногих, и материала, чтобы составить «статистически обоснованный» стереотип, у меня явно недостаточно. Пресловутые «гордость» и «кичливость» поляков — для меня пустой звук. Ничего этого я никогда у своих друзей и знакомых не замечал. Я вообще стараюсь держаться подальше от любых стереотипов: стереотипы — всегда порождение невежества и убогого воображения.

— Есть ли у вас друзья-поляки? Как с ними складывались отношения? С кем из поляков вам хотелось бы подружиться?

— Есть несколько друзей, с которыми объединяют меня занятия литературой. Или филателией. Встречаемся мы крайне редко, но помним друг о друге и не перестаем друг другу симпатизировать.

— Вы бывали в Польше? Что это за страна? Изменилось представление о ней после личного знакомства?

— Польша — это первая «заграница», которую довелось мне посетить, и единственная, где я бывал неоднократно. В середине 1970-х я трижды наезжал в Варшаву (это был тогда наиболее естественный способ получить гонорар за издания за рубежом) и каждый раз проводил там пять-десять дней — наслаждался миром, который казался мне тогда вполне «западным», ни на что привычное не похожим и даже «почти свободным»: я ходил на американские фильмы, встречался с польскими диссидентами и запоем читал «тамиздат» (который в Польше существовал открыто и был общедоступен — по крайней мере, в личных библиотеках поляков). Конечно, все впечатления тогдашние мои были впечатления «туристо советико»: я наслаждался варшавскими кафешками, варшавскими магазинами и магазинчиками, встречами с обаятельными и приветливыми людьми... Это был совершенно новый для меня, почти фантастический мир, я знал, что он весьма далек от мира реального, но я вовсе не стремился узнать «правду», мне хотелось, «чтобы было весело и ни о чем не надо было думать», вот я и получал то, что хотел получить. «Туристо советико». «Облико морале». Я и тогда догадывался, а сейчас знаю точно: чтобы составить реальное представление о стране, мало побывать там туристом. Надо пожить там, и не просто пожить, а поработать, и не месяцок какой-нибудь, а год-два как минимум. Такой возможности у меня никогда не было. Да и быть не могло: я домосед.

— Вы бывали в Польше один или с Аркадием Натановичем вместе?

— Я ездил либо один, либо с женой.

— Вы сказали о польских диссидентах. Вы не можете назвать имен? С кем из польских диссидентов Вы общались?

— Я не запомнил их имен. (Была только одна встреча). Помню, что один из

них был известный в те годы артист, но кто?..

— Вы учили когда-нибудь польский язык? Было ли время, что вВы или люди в вашем окружении читали польские газеты? Кто-нибудь из близких выписывал польские журналы, газеты?

— Нет. С языками у меня всегда дела обстояли из рук вон плохо. Польский — не исключение. В середине 1970-х, помнится, мы с женой самым серьезным образом занимались польским (с самоучителем). Это желание возникло сразу же после первой поездки, нам казалось, что мы теперь часто будем туда ездить. Но задача эта оказалась нам не по плечу, ничего, конечно, у нас не получилось. Журнал «Польша», впрочем, читали мы всегда, как только он нам попадался под руку.

— Когда вы узнали о Катыни?

— Очень давно. Думаю, в середине 1960-х.

— Есть ли у вас чувство вины перед поляками?

— Нет. С какой стати? Нас гнобили и топтали одни и те же люди, одна и та же система, в одно и то же время — и поляков, и нас. Какое чувство вины? Перед кем? Разве что перед самими собою — за то, что молчали, за то, что терпели, за то, что не умели и не могли помочь себе и друг другу.

— Можно ли говорить о полонофильстве российской интеллигенции?

— Не знаю. Никакого особенного полонофильства я не замечал. Это, видимо, достояние русской (девятнадцатого века), а не советской интеллигенции.

— Что вам известно о польском антисемитизме? Сталкивались вы с ним когда-нибудь?

— Не сталкивался, слава Богу, никогда, но слышал и читал о нем достаточно. По-моему, польский антисемитизм ничем от русского не отличается. Да и от немецкого, впрочем, тоже.

— Какова роль Польши в истории нашей страны? Как должны развиваться отношения между нашими странами? Что зависит от нас?

— Исторически Польша с незапамятных времен включена была в «сферу влияния» России. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Соответствующий менталитет и сегодня жив, хотя и находится при последнем издыхании после распада СССР и Варшавского пакта. Впрочем, этот сфинкс — из той поганой породы, что норовит возродиться при первой возможности и с прежней силой. И от нас как всегда зависит очень мало: оставаться антиимперцами на горячих, еще шевелящихся руинах распавшейся империи.

— Как вы относитесь к последним изменениям в отношениях между нашими государствами после аварии польского президентского самолета 10 апреля 2010? С чем они связаны? Долго ли продлится это потепление?

— Это потепление — видимо, результат общего изменения внешней политики последнего времени. В чем причины — можно только гадать, но в любом случае я это потепление приветствую, а в отношении Польши — особенно охотно.

Записано в Петербурге 18 мая 2010 для книги Татьяны Косиновой «Последний польский миф: диссиденты, социологи и писатели о польских влияниях в 1950-е — 1980-е».