Новая Польша 2/2014

ОДИНОКИЙ ПОЭТ

Начало XX века в польской поэзии, как и во всей Европе, а также в России, ознаменовалось зарождением авангардистского направления — возникли футуризм, экспрессионизм, кубизм, сюрреализм и другие формы языковых экспериментов. Одним из отцов-основателей этого движения был Тадеуш Пейпер, а в числе его соратников — такие выдающиеся поэты, как Юлиан Пшибось, Адам Важик, Ян Шпевак, Бруно Ясенский и Александр Ват. Они проторили дорогу для своих последователей, представителей так называемого Второго авангарда, большинство авторов которого были связаны либо с Вильнюсом, тогдашним Вильно (группа «Жагары», ярчайшим поэтом которой по праву считается Чеслав Милош), либо с Люблином, где объединяющей фигурой выступал Юзеф Чехович. Второй авангард чаще всего называют «поэзией катастрофы».

Одним из самых интересных поэтов авангардистского направления был Станислав Пентак (1909 — 1964), хотя это не тот автор, которого можно ассоциировать с какой-то конкретной группой либо определенной программой. Если бы удалось выделить категорию поэтов, стоящих особняком, не принадлежащих ни к одному течению или школе и демонстрирующих абсолютную независимость благодаря своеобразной, самобытной фантазии, Станислав Пентак занял бы в такой галерее важное место. О специфике его авторского воображения можно судить по первой же строчке, открывающей дебютный сборник «Алфавит глаз», выпущенный в 1935 году:

Пространство я взял в ладони и осыпал глаза лазурью, словно слезами.

В принципе, всё его позднейшее творчество — своего рода комментарий к этой строчке, полный лирических отступлений, экспрессивных, динамичных, переменчивых, неуловимых образов, в которых доминирует голубой цвет и все его возможные оттенки. Поэтому неудивительно, что поэт уже в первом стихотворении подчеркивает: «Слоги на губах превратились в голубое стекло».

Это абсолютно индивидуальный мир, а его главным конструирующим материалом, основным и нередуцируемым принципом выступает свет, позволяющий увидеть различные оттенки белизны, которая, как в обращении к женщине, появляющейся в стихотворении «Галлюцинации» — «О, сияющая самой лазурной белизной» — представляет собой неизменный первоэлемент. Цвета являются здесь объектом неустанного внимания, создают напряжение, за счет которого и достигается динамика образа:

Скажи:

здесь тихо, как скрипка, шумит моя кровь

в ладони, и звук отступает в белесую даль.

Эта «белесая даль» из открывающего «Алфавит глаз» стихотворения «Пейзажи из сна» становится фоном для дальнейшей раскрутки лирического повествования:

Лепестки лилии, лазурь, светло-голубые разводы,

серебряный молодой месяц отплывает от твоего лба.

Слоги на губах превратились в голубое стекло,

и я не могу связать эти слоги в слова.

«Голубое стекло» слогов своим звуком рассеивает слова, которые, с одной стороны, анархически упиваются своей свободой, но в то же время, будучи обреченными на самих себя, не могут создавать адекватного пространства понимания. В какой-то степени здесь мы имеем дело с ситуацией, о которой в одном из своих эссе писал Болеслав Лесьмян — «магия слов» противопоставлена «магии предложений». Дело в том, что Пентак интуитивно чувствует (и передает это в стихах): такое положение вещей обрекает человека на одиночество. А это несет в себе как положительные, так и отрицательные моменты: с одной стороны, демонстрирует трудности понимания, а с другой — делает возможным безудержную игру воображения, разрушающую механические ассоциации, навязываемые «логической» языковой практикой.

В этих стихах основным средством экспрессии становится метафора, все эти «птицы лилий» и «молнии вдохновения». Сконцентрированная в слове сила — как это предметно выражено в стихотворении «О поэзии»: «Сегодня ты подвластна мне, о Сила» — позволяет лирическому герою этих текстов, как и в стихотворении «Для поэмы», чувствовать себя проводником тех, кто еще не знает дорогу:

В ореоле дубов и золотистых туч горит для вас моя поэзия.

Я первый пускаюсь в путь —

за мной, словно облако, дымится пыль широких дорог.

Пространство, в которое погружают читателя стихи Пентака — это сфера, насквозь просвеченная солнцем, и в то же время возникающая из тумана сновидения, крепко вплетенная в сельские реалии богатой, буйной природы, поражающей своей многоплановостью, хотя уже и тронутой дыханием индустриальной унификации. Сюрреалистическая, магическая природа создает область бытия этой поэзии, такую близкую, но при этом словно бы уже потерянную — герой этих стихов постоянно возвращается туда, о чем свидетельствует стихотворение «Назад в детство» из последнего, вышедшего в 1963 году сборника «Заклинания»:

Я поверил, что это земля моего избавления,

что здесь уж никто не унизит меня, не обидит,

и я захотел туда сразу пробраться, проникнуть.