Новая Польша 9/2018

Курсы

(рассказ из сборника «Пастух всех коров»)

Это было осенью две тысячи какого-то там года. Зашел я на сайт учебного центра, что в городке неподалеку Кракова, и записался на четырнадцатидневный курс лесоруба-распиловщика. Сейчас даже распиловщиком не возьмут без лицензии. Только не спрашивайте, как человеку такое в голову приходит. Бывают люди, которые умеют жить нормально, они и о жизни лучшего мнения. Но есть и другие. Стрелка их внутреннего компаса хоть и безошибочно показывает на буковку «N», но это не север. Это даже не юг, восток или запад. «N» — это «Нигде». В тот год нарастало во мне ощущение, что я туда, в конечном итоге, и подплыл. Что оставалось? Подать заявление на работу в колл-центр? Может, так оно и стоило сделать. Но вместо этого я, не долго думая, перевел две тысячи за обучение и был, как и все остальные, зачислен. А что тут такого? В наше время надо быть эластичным и расширять свои профессиональные компетенции. Лишняя лицензия не повредит.
В день начала учебы пришлось продрать глаза, когда в поле было еще темным-темно. Понятно, осень, пять утра. Слышно, как в трубах высотки завывает ветер, а мелкий дождик барабанит по подоконнику. Сотни рассказов могли бы начинаться вот так. Спорим, сам Бог всемогущий именно так начал бы свой рассказ, если б ему надо было сначала вылезти из теплой постели в пять утра и влить в себя кружку кофе. Если б у него по какой-то причине еще и болели все кости. И если б еще его богиня и двое маленьких богинят спали в темной комнатушке на окраине омертвевшего от влажности города.
Все было мокрым: воздух, мусор, проезжая часть и рефлекторы машин, стоящих за мной на перекрестках. Потемки переходили в раннее утро, когда я без проблем выехал из главных краковских аллей на ведущую к северу трассу номер семь. Нетрудно было заметить, что еду я в направлении обратном, чем большинство людей. Они — в растянувшейся на несколько километров утренней пробке на въезд в город. Я — в малочисленной и вялой компании, удаляющейся от него. Среди больших окрестных полей с капустой, понатыканных тут и там складов стройматериалов и хранилищ, ветряных электростанций и одноэтажных свинарников. И разбросанных среди всего этого домов и домиков. Ехал я, боролся со сном и завидовал всем, разве что не свиньям в свинарниках.
Из оцепенения вырвал меня мощный клаксон встречной фуры. Не знаю, видел ли водитель, что я засыпаю, или сигналил кому-то другому. Может он спас мне жизнь? Фура исчезла, дорога и растущие вдоль нее черные деревья убегали назад, и нелегко было ломать себе над этим голову. Но именно тогда я проснулся окончательно, именно тогда и начался для меня день. Как будто день питался страхом, как будто ему нужны беспокойство и чувство приближающейся катастрофы. Какой? Ведь вероятна только одна настоящая. С чего люди взяли, что это ночь страшна? Ночь спокойна. Ночью у тебя на халяву вид на всю галактику. Ночью все чудовища, вся техника, все угрозы отсыпаются.
Мне нравилось воображать себе ночь в ту эпоху, когда на Земле еще не было человека. Нравилось думать о холоднокровных монстрах, повсюду валявшихся вповалку в холодные ночи. Наверно, можно было прохаживаться между ними, перешагивая через них, лежащих недвижно, как колоды или валуны. Застывшие великаны. Жизнь возвращалась к ним лишь с первыми лучами солнца, которое подогревало их кровь. К семи или восьми они, вероятно, открывали глаза и медленно двигались, еще в окостенении. Убивать начинали где-то в полдень — голодные, бегающие, щелкающие зубищами. И так вплоть до первой вечерней прохлады, когда все в них остывало — кровообращение, аппетит, предназначение. Скажете, не было у них предназначения?
По ночам я вижу в своем квартале мужика, который выводит на прогулку огромную собаку. Кто ж вам в это время будет собирать собачье дерьмо?! Поводок тоже не берем в голову. И вот гоняют они по цветникам и газонам. А вокруг в сонной неподвижности чудовища нашего времени: блочные дома, люди, автомобили. Изредка проедет пахнущая мокрым асфальтом поливалка или машина рассыпающая песок, или оснеженный снегоуборщик.
На нескольких ступеньках, ведущих в учебный центр «Бета», в непринужденных позах толпились мужики. От дыма их сигарет тянуло неуверенностью. Чтобы войти внутрь, надо было протиснуться через них, «извините» не помогало. Они не слышали. Время приближалось к семи, в семь предполагался первый выезд в лес, но было видно, что раньше, чем через час этого не произойдет. В узеньком коридорчике стояла очередь на медобследование, понятно, что фиктивное; чуть дальше — вторая, в распахнутый настежь секретариат. Везде было тесно и много народу. Из сортира под крутой лестницей несло непереваренным алкоголем, то есть пьяными фекалиями, и зубной пастой. А может, так пахло от человека, который только что вышел оттуда, в пижаме и с полотенцем, прошел мимо меня и исчез за дверью рядом с секретариатом. За краткий миг мне удалось разглядеть, что там внутри стоят ряды коек и стол с пакетами, бутылками и банками из-под пива.
Я выложил последние деньги за медицинскую справку, что, мол, могу работать лесником-распиловщиком. На сайте «Беты» написали, что такая справка необходима, но попробуйте в Кракове получить справку об отсутствии противопоказаний для работы лесником-распиловщиком! Желаю удачи! Начать надо с объяснения, кто такой лесник-распиловщик. Подождать, пока девушка в той или иной регистратуре все обдумает, потом выслушать причитания на тему серьезности обследований, на самом деле высосанных из пальца только для того, чтоб срубить с лоха как можно больше бабла. То пятьдесят злотых, то семьдесят, а то и тысяча — в зависимости от поликлиники. Мне и в голову не пришло, что в учебном центре будет сидеть напомаженный сукин сын и выписывать справку всем, кто заплатит сотню. А почему не пятьдесят? Каких же таких усилий это ему стоило? Интересно, этому его учили в мединституте?
— Шумно у вас там, распиловщики, в вашем лесу?! — Единственные слова, какие я услышал от врачихи, выдававшей мне справку. Ее пренебрежительный взгляд не было смысла прикрывать словами.
— Шумно.
Выписала: «Может обслуживать технику». Шлепнула печать. Задумалась на минутку, взяла ручку и дописала: «работающую». «Может обслуживать работающую технику». Это, наверно, входило в ее компетенции. Триста пятьдесят злотых.
Претензий к моей справке не имели. Оставалось найти место, где я буду спать. Комната находилась наверху. Шесть коек, стол, телек, на полу линолеум. Грязные окна выходили на главную улицу городка, по которой тянулись фуры транзитных перевозок. Выхлопные газы чувствовались даже здесь. Я познакомился со своим первым коллегой. Парень из Элка, по прозвищу «Седой». Второй лежал на койке, спрятавшись за дверкой открытого шкафчика, — Петрек, из-под Горлиц. И так далее. Вот так, по очереди, я глядел на них, они — на меня. На койке сидел лесоруб из Германии, но поляк, имени не помню, а может, никогда и не узнал. Армейские берцы шнуровал Богдан «Профессия солдат», такую надпись он имел на футболке. Рядом ел с газеты Павел, прозванный впоследствии «Дедулей» — усатый крестьянин из-под святого города Ченстохова. За эти две недели Дедуля глаз, можно сказать, не сомкнул. Сперва жаловался, что, мол, задыхается, потом почти перестал вступать в разговоры, поскольку чаще всего слышал от других издевки. Что он мог им противопоставить?
— Что-то вид у тебя какой-то не такой, — завел речь Седой, спрыскивая себе подмышки дезодорантом.
Что я ему мог ответить? Зато у тебя, мол, — такой, только глаза, мол, психа передозного? Что правда.
Приехал я последним. Мне досталась самая плохая койка — возле дверей. Ну и свободного шкафчика уже не было.
— Ничего страшного, сказал я. — Ничего страшного.
Все мои вещи все равно лежали в рюкзаке рядом с кроватью. Все покивали головой, но прежде, чем спуститься вниз, шкафчики свои позакрывали на ключ. Я остался один, по телеку на стене показывали теледиск с поп-музыкой: на ринге боролись плюшевые медвежата. Движение на улице усиливалось. Так же, как и оживление в коридорчике, откуда доходил топот, спуск воды в сортире (он быстро засорился, а починить было некому), гуденье голосов, вонь от погашенных окурков. Неужели правда, что все мы умрем от рака?
У инструктора на сей счет было другое мнение. Когда я сошел вниз, он стоял в окружении мужиков.
— На самом деле, — говорил он монотонным голосом, — все эти тысячи деревьев, которые вы можете спилить за всю свою жизнь, не имеют никакого значения. Важно только то, одно, которое вас убьет.
Было нас человек двадцать. Двадцать на тысячу — это сколько будет? Двадцать тысяч деревьев. И только двадцать из них — действительно важны.
Никто, кроме меня, очков не носил. На всех были немецкие армейские куртки, говорят, непромокаемые, и толстые зеленые штаны.
— Защитные штаны, — продолжал инструктор, — спасут только от отскока пилы! Внутри у них вата, которая в случае чего заклинит цепь. Чтоб вы не думали, что их нельзя разрубить, к примеру, топором, ясно?
Тишина.
— Я-я-сно, с-с-сука?! — повторил, слегка заикаясь, инструктор.
— Ясно, — вяло отозвалось несколько голосов.
— Чаще всего травма в результате действия механической пилы встречается на левом бедре...
Это объясняло, почему штаны, которые я получил, имели широкий порез именно на левом бедре, который тянулся от внешней стороны колена аж до самого мужского достоинства. Порез был зашит дратвой, из-под которой торчали клочки ваты.
— Ладно, несите снаряжение и поехали, наконец, в этот не-не-несчастный лес, — вздохнул инструктор. — Ага, если что пропадет, деньги — в складчину, — бросил он нам вслед, потому как мы уже двинулись в сторону здания. — Будет, как говорится, дешевле.
В основном он имел в виду пилы. Каждый трясся, они ведь стоили по четыре тысячи. Лежали в подвале. Пахли опилками, смазочным маслом и бензином. Их понесли восемь человек. Другие взяли красные каски с защитными масками, канистры с бензином, сумку с инструментами, топоры — что кому под руку попало. Если говорить про нашу комнату, то: Седой нес пилу, Петрек — топор, я — две каски, а Дедуля (хотя он еще не знал, что он Дедуля) только смолил очередную сигарету.
Были мы разные: высокие и низкие, некоторые — с красной мордой, с усами, в куртках из полар-флиса, с уставшими лицами, растущими на носу волосами, мешками под глазами, одни в среднем возрасте, другие молодые, некоторые с синими точками и черточками на ладонях, со шрамом на подбородке, с нецензурной лексикой на устах. Большинство с направлением на курсы из социальной опеки, биржи труда или от куратора.
Влезли мы в два микроавтобуса и поехали. Я чувствовал себя так, будто отправляюсь в большое путешествие, хоть ехали мы по улицам обычного городка. Миновали гимназию, спортивные букмекерские конторы, шаурмичные, бензоколонки и такие постоянные элементы дорожного пейзажа, как знаки «Внимание фоторадар!», автобусные остановки, фонари. Круговые перекрестки. Загороженные металлическими столбами поля. Дешевые гипермаркеты «Бедронка». Все это вы знаете на память, все это — ваш хлеб насущный, ваша клетка, ваша могила и ваш дом. Правда? Впрочем, могу говорить только за себя: правда.
Ребята в машине травили анекдоты, рассказывали кто где работает и где бы хотел. Через какой-нибудь час микроавтобусы остановились, и мы оказались в спокойном, уже приготовившемся ко сну октябрьском лесу. Земля густо поросла мхом, а в вышине во всем своем величии покачивались сосны, дубы и березы. Когда мы выезжали из городка, было серовато и дождливо, но лес, в который мы плавно въехали и в котором быстро расположились и затерялись, в котором курили, мочились и ели бутерброды, я запомнил пронизанным сверкающей голубизной неба. Инструктор говорил, что так оно всегда: в городке дождь, а в лесу хорошо. Хотя, вполне возможно, что эта просвечивающая голубизна, обрамляющая светящиеся кипы стройных растений и покрытые красноватой кожей коры мощные тела деревьев — родом из другого воспоминания. Из другого места и другого времени. А может, просто из моей души? А что, разве у нас нет души? И разве ничто не может исходить из нее? Например, видение каких-нибудь лучших дней? Или картины более прекрасного мира, стыдливо спрятанные на дне нашего разума? Может, я и путаю места и события, но это, наверно, неважно. Предположим, что именно в тот, в наш первый день, погода была хорошей.
В первый день я разглядывал осторожно разложенные на лесном мху уже приготовленные к работе бензопилы. Раньше я никогда не держал в руках пилу. Зато всегда любил деревья. Что это мне сейчас дает? Воздух разорвал визг воющей на полных оборотах хускварны 386 XP, какая-то птица сорвалась с ветки и улетела прочь. А я остался. Теперь я знаю: спилить дерево — ничего особенного. Этих, спиленных, я уже видел-перевидел, да и сам немного попилил. Это почти как убить муху. После этого тоже на какой-то момент воцаряется гнетущая тишина.
Лучше я вам расскажу об Элке, откуда происходит Седой, потому как это он первым врубил пилу, щедро обрызгав мелкие листочки черники стекающим с шины маслом.
— Нормально? — как-то слишком громко заорал он в сторону инструктора.
— Нормально. — Тот кивнул и, не желая перекрикивать пилы Седого, рукой показал нам на лес. Маленькими группками, в беспорядке, нагруженные техникой, мы двинулись вглубь леса.
А в Элке, естественно, работы не было.
— Без мазы, бро, серьезно. После школы я пошел на скотобойню. — Седой слегка растягивал слова. Сколько ему могло быть? Двадцать, двадцать два, четыре? Он был самым высоким среди нас, поджарый и сильный. Но такой поджарости в спортзале не добьешься. Такая поджарость достигается с помощью ЛСД, амфы, метаамфы и дизайнерских наркотиков. Его большие голубые глаза, точнее, не большие, а просто широко открытые, походили на синтетические драгоценные камни.
— Печально. — Я затянулся красным «Лаки страйком» и посмотрел вниз, на главную улицу городка; с балкончика шаурмичной на втором этаже односемейного дома она видна как на ладони. Было это в тот же день, но уже после того, как мы возвратились из леса, после так называемых практических занятий. Надо было что-то перекусить. Инструктор высадил нас возле столовой, с которой «Бета» подписала договор на обеды, мы вошли, взглянули на меню — дорого! Да и порции маленькие. Седой развернулся на сто восемьдесят градусов, остальные последовали за ним. Решили пойти на шаурму, девять пятьдесят в наборе, а столовая — пошли они нахрен. Кто-то громко рыгнул на прощанье. Остались лишь те, с направлениями из социальной опеки. Мало того, что им заплатили за курсы, им еще дали талоны на обеды. По дороге отделилось еще несколько мужиков. Пошли, наверно, есть консервы или домашнюю стряпню в комнате. В шаурму пришло нас трое. Я заказал мягкий соус, остальные, конечно, острый. Стояли мы с Седым на балкончике вдвоем, пережидали, курили.
— Нет в Элке работы, понимаешь?! — горячился он. — Только на скотобойне. Каждое утро, каждое утро, бро, идешь на работу и таскаешь эти ноги-не-ноги, шкуры еще теплые. Вешаешь эти туши на крюки за ребра, писец, бро, что за работа, но другой в Элке нет, понимаешь? Не выдержал я. Подался в Лондон.
— Я тоже калымил в Лондоне.
— И за сколько?
— Четыре пятьдесят.
— Негусто, бро! А я брал по пять пятьдесят, зато что я там делал, сука! Работа, бро, зашибись! Я там автобусы мыл, понял? Берешь все, что они там потеряют: золотые часы, кольца, смартфоны, деньги. Но сникерсы гребаные нас выгрызли. Тогда я в столярку пошел, но шеф был поляк — тетка, гомик, пидор гнойный. Это был такой человек, что я ему говорю: не-не-не, друг, я на тебя работать не буду. Ты меня раздавить хочешь, хочешь с самого утра стереть улыбку с моего лица. Плевать я хотел на тебя и твою мастерскую. Не буду работать, так ему и сказал. И вернулся в Польшу.
— Дома всегда лучше.
— Я так не считаю, бро. Может, у тебя и лучше, а у меня дома плохо — отец у меня умер. Рак его сожрал. Бывало говорит мне: сделай, сука, то, сделай сё, а когда я приехал — от него лишь один студень под одеялом остался. Умирал в муках. Знаешь ведь, как оно бывает.
— Не знаю.
— Хорошо, чтоб никогда не узнал. Если б не Бог, но не тот, гребаный, из костела, а настоящий, Иисус в твоем сердце, который умер за тебя, если б не он, мне бы тоже хана. А так — снова улыбаюсь.
Седой раздавил сигарету о поручень, а чинарик сбросил вниз, на тротуар.
— Вот сделаю лицензию, переведу ее на английский и айда в Швецию. Там работа есть. А оттуда, сука, прорвусь в Норвегию, соображаешь?
Я соображал, точнее не соображал: почему Седой, чтоб прорваться в Норвегию, сначала собирался в Швецию. Жаль мне было его в связи с отцом и скотобойней.
Позвали на шаурму. Я ел из тарелки, а он и Петрек из-под Горлиц заказали версию «на вынос». За столом они вертелись, крутились, Седой отрыгивал на весь пустой зал. А потом встали и пошли. Я остался один с тарелкой мелко нарезанного мяса, картошкой фри и стаканчиком колы. Ну и еще с тормозным плей-листом, из «Радио RMF FM», само собой. Я смотрел, как Седой и Петрек переходят улицу и исчезают за углом. Наверняка вы знаете таких, что переходят через проезжую часть, будто бросают вызов всему миру.
Ночью снились мне тягостные и мучительные сны. Может, это после двух стаканов водки, которые налил мне лесоруб из Германии, когда ложился спать на соседней койке, голова к голове. Обращался он ко мне по имени, но я не мог отплатить ему тем же, потому что его имени не запомнил. Другие тоже вертелись и громко вздыхали. Из кухоньки несло сигаретным дымом, там сидели мужики из соседней комнаты, пили пиво. Был там тип, работавший в похоронном бюро (я и не знал, что мертвецов называют «падалью»), был еще какой-то человек из Силезии и один малый, седовласый ловкач с документами из социальной опеки, кажется, из Щецина. На первый взгляд — алкаш. А когда уже все это поутихло, где-то в три или в четыре, я почувствовал пробегающую по векам тень. Думаю, это крестьянин из-под Ченстоховы всю ночь ходил по комнате взад-вперед на цыпочках.
Среди молчащих деревьев мы уже на второй день курсов протоптали тропинку, ведущую к месту работы. Вокруг разливался туман, было тепло, и пот стекал из-под касок. Раньше мне бы в голову не пришло надеть каску в лес, но тихая сосновая лощина шла на вырубку, хотя еще об этом не знала. Вход воспрещен. Охрана труда обязывает. Надо признаться, что в этих касках мы выглядели иначе. Важными какими-то. Было тихо, я слышал лишь сопение и шаги ребят, с утра обычно неразговорчивых, и хлюпанье бензина в канистрах, которые я сам нес в обеих руках. И было пусто. Пусто во всем мире, пусто в лесу и пусто во мне самом. Я чувствовал себя неуклюжим, спотыкался, задевая за ветки на тропинке, и ругался про себя. «Сука», «сука» — вертелось у меня в голове, как какой-то услышанный шлягер. Все его здесь любили. Люди живут в тихом отчаянье, писал Торо*. Не знаю, откуда он это взял.

Группка, которая чуть раньше нас вышла из автобусов, уже успела на месте разжечь костер. Подумаешь, бином Ньютона: льешь бензин и поджигаешь. Красные каски вертелись среди клубов белого дыма и сваленных в кучи по всему просторному и светлому лесу поломанных и распиленных веток. Но раньше тут так не было. Это мы вчера так поубирали. Среза́ли кусты, орешник, молодые деревца и старые тоже, если кто-то уж очень хотел спилить что-нибудь посерьезнее и более-менее знал, как это делать. Потому как всем нам не терпелось пилить. Петрек из-под Горлиц, кажется, лучший друг Седого на курсах, собственно так и сделал. Был он младшим из нас, но уже работал в лесу на полной ставке, ему нужна была только лицензия. Когда мы вот так резвились с пилами, он рассылал эсэмэски.
— Скажи мне, бро, что это за гребаная шлюха омрачает твое лицо! — на пол-леса орал ему Седой, энергично волоча только что спиленную березку. Не зря его в Элке называли Пастью, он сам в этом признался, но я уж останусь при своем «Седом». Петрек — спокойный такой медвежонок — только улыбался. А потом взял пилу и ловко спилил сорокалетний или что-то около этого дуб весь в опахале желтых листьев. Дерево легло мягко, опираясь по дороге к земле на густо раскинувшиеся сучья. Отделять их от ствола принялся я, потому как Петрек опять занялся телефоном. Полетели опилки, я отпиливал и отпиливал, а другие оттаскивали каждую спиленную ветку и клали на кучу рядом. В самом конце я отпилил верхушку, остался голый ствол, ничего впечатляющего.
— Режь его на метры, — крикнул кто-то.
— Нет! — Петрек в секунду оторвался от телефона. — Оставь, как есть.
— Почему?
— Такие на гробы идут.
Гробы. Человечеству нужны гробы. А почему оно не научилось делать их из пластика? Или другого материала на меру XXI века. Мы уже к звездам летаем, но все равно приземляемся в сколоченном из досок изъеденном червями ящике. Исчезаем в горизонтальных, закопанных в земле лесах, покрывающих мертвой тканью деревьев стыдливое разложение нашей собственной ткани. Любопытно, унавоживаем ли мы землю или ее отравляем? Наши далекие предки хоронили тела в дуплах деревьев. Если б наши тела не переходили в собственность коммунальных служб (наверно, все-таки отравляем?), то к этому можно было бы вернуться. Хотя в наше время даже самая простая проблема — трудна для разрешения. Деревья тоже уже давно не принадлежат Богу. Впрочем, мало что ему еще принадлежит.
Раньше я любил елки. Очень старые, мимо которых я проходил каждый день, которыми восхищался, к которым притрагивался. Но это было давно, как будто в другой жизни. С годами я научился ценить вещи не настолько неоспоримые по красоте, как эти елки. Теперь в моем сердце стало больше берез, тополей, волнующихся на ветру верб и упрямых сосен. Может, когда я стану еще старше, там окажутся кусты и живые изгороди. А в конечном счете, дело дойдет до трав, мхов и лишайников, кто знает.
В том лесу росли сосны. Вокруг одной из них мы и столпились. Будто ватага невыспавшихся ребятишек. Ребятишек, которые не пойдут учиться в вуз, не сделают карьеры, никогда не выиграют никакой олимпиады, зато будут устраивать соревнования, кто быстрее выпьет стакан водки или выкурит сигарету. Инструктор запустил бензопилу и стал показывать, как повалить дерево. Сначала сделал валочный запил, потом отбил топором так называемый валочный пропил и, как кинжалом, вошел пилой в дрожащее от вибрации дерево — глубоко, в самую его сердцевину.
— По самые яйца, поняли? — крикнул он и, оставив на какое-то время пилу в дереве, быстро вбил клин, задача которого — «подтолкнуть» дерево, чтоб оно само упало в нужном направлении. Клин выскочил из запила, инструктор поднял его и вбил еще раз. Нагнувшись, он обошел ствол вокруг, обрезая все, что могло помешать падению. Так подготовленное дерево должно было тут же упасть в направлении, которое выбрал лесоруб. Но дерево стояло как ни в чем не бывало.
— Сука-а-а, — вырвалось у кого-то из курсантов.
Инструктор вбил еще один клин и как-то неуверенно огляделся, будто ища путь к бегству.
— К-к-клин, клин, — заикался он шепотом. — Дайте клин.
Дерево стояло, а легкий ветерок качал его длинные, обсыпанные иголками щетки. Заскрипело. Мы переглянулись. Качнулось.
— Линяйте! — заорал инструктор.
И мы слиняли. Само собой, под углом в сорок пять градусов к запланированному направлению падения, а спустя минуту дерево с треском завалилось. В направлении, противоположном запланированному. Когда оно уже лежало, и над ним кружились всякие частицы, на какое-то время действительно воцарилась глубокая тишина. Полная неловкости.
Дальше пошло без особых проблем. Каждому полагалось по очереди и под присмотром инструктора свалить одно дерево, а все остальные наблюдали. Во второй день курсов пали еще три большие сосны. Их свалили Седой, Петрек и лесоруб из Германии. Инструктор похвалил Седого за хороший спил на пне. «Пень должен быть ровный, чтоб можно было на нем поставить полный стаканчик водки».
— Так и вышло! Нет, что ли? — хвастался Седой, поставив свой оранжевый резиновый сапог на светлый, ровный, как стол, пень, покрытый плотно прижатыми друг к другу годичными кольцами. Мы кивали головой. На пне, спиленном поперек, кольца представляют собой неправильной формы полоски светлых и темных слоев. Как волокна мышц.
— Я все анализирую вот здесь! — Седой постучал себе по каске. — Вот здесь! Сотни раз повалил я этого сукиного сына вот здесь! — Он снова постучал по каске. — Это результат потрясной концентрации внимания. Когда это поймете — вам станет легче, — поучал он, совсем как инструктор, на висках у него вздулись жилки. И ребята слушали его как инструктора. — И таланта! Эх, и люблю ж я, сука, эту работу! Подходит она мне — просто зашибись!
Вот так говорил и выкрикивал Седой, тараща свои голубые глаза. Он закурил, а потом широким жестом подносил сигарету к губам. А мы меж тем собрали технику и, навьюченные, через вновь утихший осенний лес вернулись к автобусам. Минус четыре дерева. До конца курсов надо было спилить все деревья, обозначенные синим кружочком. По дороге к автобусам других я не видел.
Вечером похолодало, и на город опустился воняющий сажей туман с моросящим дождиком. Через закрытое окно было слышно, как машины разбрызгивают лужи. Двигались они на Варшаву, на Кельцы. Люди куда-то тащились в своих машинах. На ухо движение казалось жестоким, но на самом деле было совершенно индифферентным. На своей короткой койке в набитой до отказа комнате, в своем собственном теле я чувствовал себя, как на протекающем плоту среди грязных вод.
В этот день в лесу меня позорно скрутил радикулит. Пришлось руками помогать ноге выйти из автобуса. Прячась в забитом и плывущем сортире, я съел восемь таблеток Апапа. «Стареешь, коллега», — сказал я отражению в заляпанном зубной пастой зеркале.
От подвешенной к потолку люминесцентной лампы исходил мертвенный свет. Глядя на грязные следы от ботинок на скользком ковролите, на борозды грязи и земли, и непонятно как сюда забредшие опилки, я испугался, что утону. Что рано утром не смогу наклониться, не смогу ходить и носить тяжести, и не свалю своего дерева, и все, как обычно, пойдет псу под хвост.
Остальные тоже были на нервах, особенно те, кому завтра предстояло пилить. Были в стрессе. Мы немного болтали, не сходя с коек, как в больнице. Только время от времени передавали друг другу стакан с водкой. И я подумал, что если среди нас и не скрываются интеллектуалы, литераторы, философы, пытающиеся на вырубке леса дать новую оценку своей экзистенции в старом добром стиле, то ничего страшного. Ведь у каждого из нас что-то да есть: какая-то жизнь, какие-то мысли, которыми он хотел бы поделиться со всеми. Ведь мы — прекрасный вид, ты и я. У нас самый большой мозг. Мы люди. Вершина создания, божьи дети, а в версии для неверующих — наследники пяти миллионов лет загадочной эволюции. Вон лесник из Германии (родом из Жешува), сгорбившийся на своей койке рядом со мной, с животом как баскетбольный мяч, набитым подвавельской колбасой и батоном хлеба, покрошенным в горячий китайский суп, нашел хорошую работу в этой Германии. Хотя в самом начале было нелегко. Живет он в гостинице, но у него свой номер. Говорит, шикарный. И все может заказать себе по телефону. Обеды, спиртное.
— Даже девушку, Анджей.
— Почем? — поинтересовался Богдан «Профессия солдат» с койки по другую сторону стола. Он как раз наливал себе в стаканчик желтый нектар-мультифрукт «Capri».
— Зависит, какая, — ответил лесоруб, который любил быть точным. Он педантично точил цепь, тщательно отмерял каждому водку, чтоб было поровну, подробно рассказывал о несчастных случаях в лесу, свидетелем которых был сам.
— Что хорошо дает.
— Сто евро, Богдан. Но это со скидкой, потому что за все эти годы она уже стала знакомой.
— А ты для нее все равно обычный гондон. Не понимаешь, что ли? — с горечью бросил Павел, крестьянин из-под Ченстоховы, когда на момент перестал скакать по каналам телека, подвешенном над его койкой возле окна. Сказал он это тоном человека, который хочет уберечь коллегу от разочарования. Так получилось, что у него тоже не было своей второй половины. Был холост. Но говорить об этом не хотел.
Богдан язвительно засмеялся, Павел вернулся к прежнему занятию: скакал по каналам — Viva, MTV, Disco бла-бла-бла и EskaTV. Не надо быть гением, чтоб угадать, что это верные друзья и подружки его бесчисленных часов и дней, особенно тех, утомительных, когда он не работал.
Богдану тоже нравились эти каналы. Он сидел и смотрел, все в той же футболке «Профессия солдат». На плече у него была наколка со скорпионом (символ воинской части), были у него также слегка увядшие бицепсы (в молодости занимался культуризмом) и масса рассказов об армии и семье: жена и две дочери, но жена в Италии, а дочери в детдоме, потому как его лишили родительских прав.
— Какое у тебя было звание? — спросил я, потому что он все время об этой армии. В армии — то, в армии — сё.
— У меня? — удивился он, потирая небритую щеку. — Рядовой.
Наверно, меня выдала глупая мина, поскольку он добавил, что был бы старшим рядовым, если б его не разжаловали. За что? Оказывается, за то, что врезал подхорунжему: подхорунжие ели апельсины, а для них, рядовых (наверно, старших рядовых), апельсинов не было, только селедка да селедка. А что касается детей, то больница направила ходатайство в суд, чтоб его дочери сделали обследование, и вышло, что она чуть не умерла от засахарения организма.
— Засахарения? — спросил я испуганно, потому что никогда о таком не слыхал.
— Какая воинская часть? — поинтересовался лесник.
— Семнадцатая механизированная бригада, ремонтная рота, — выпалил Богдан и одним махом опрокинул стакан нектара, запивая им, естественно, водку.
У Богдана когда-то была собака, но ее надо было усыпить, у нее рак обнаружили.
— Но у меня совесть чиста.
Поехал он на неделю к приятелю. Когда вернулся, дело было сделано, жена справилась. Плохо ей от этого не стало, потому как теперь сидит себе в Италии и гребет бабло. Да и Богдан стал богатым, недавно продал свою квартиру, на долго должно хватить.
Слово «богатый» он произнес слегка заплетающимся языком, сидя уже без футболки — одни трусы и плотное обросшее жиром тело. Но дальше мысль свою не развил. Повернулся к стене, прикрылся пледом и тяжело захрапел. Считал во сне свои богатства?
Мы, как и он, накрылись пледами и лежали в молчании, слушая болтовню в кухне все той же, что и вчера, группы. Сквозь щель в двери просачивались оттуда к нам клубы дыма. За окном светил желтый фонарь. Я повернулся лицом к стене. И пока не заснул, слышал подвыпившего Петрека, как он говорит Павлу, крестьянину:
— Дедуль! Ты только сегодня спи давай, не блукай. Дедуля гребаный.
Наконец, все уснули, свернувшись калачиком, укрытые желтым светом фонаря. Все, кроме, конечно же, Дедули. До самого утра под его осторожными шагами поскрипывал пол.

Перевод Ольги Лободзинской

Анджей Дыбчак (1978) — этнограф, путешественник, кинорежиссер. Неоднократно бывал в Красноярском крае, жил среди эвенков. Результатом путешествий стала книга «Гугара» (2008) (слово «гугара» по-эвенкийски означает колокольчик на шее оленя). Книга получила премии Фонда культуры и Фонда им. Костельских. В том же 2008 году состоялась премьера одноименного документального фильма, награжденного на многих кинофестивалях. Сборник рассказов «Пастух всех коров» вошел в список номинантов на самую престижную в Польше литературную премию «Нике 2018».