Новая Польша 1/2018

Голос орфического братства

Кшиштоф Мрозовский (1943–2017) принадлежал на рубеже 60-х — 70-х годов к числу самых активных и популярных в литературной среде поэтов поколения-68. У него изначально, учитывая цензурную блокаду, не было шансов пробиться со своими произведениями (чаще всего это развернутые поэмы) к широкой публике. Свои первые книги — в том числе большой сборник «Текст» — он публиковал крошечными тиражами за собственный счет. Несколько стихотворений удалось, благодаря Тымотеушу Карповичу, напечатать во вроцлавском ежемесячнике «Одра», еще несколько появилось в антологиях, фрагменты одной из поэм были помещены в журнале Ежи Гедройца «Культура». И это всё. Из-за постоянных отказов в публикации поэт отдалился от литературной жизни, но писать не перестал. Незадолго до смерти он издал книгу своих поздних текстов «Хозяин алфавита».
Выход этой книги — событие, которое трудно переоценить с историко-литературной точки зрения, но прежде всего — с чисто художественной. Можно сказать, «Хозяин алфавита» — поздний, очень поздний дебют одного из наиболее экспрессивно самобытных поэтов «Новой волны». Однако несомненно, хотя это может показаться парадоксальным, дебют не запоздалый. Более того: я бы сказал, что эта книга — своего рода вызов сегодняшним дебютантам, особенно тем, кого причисляют к авторам, склонным решать общественно важные проблемы.
Так же, как в более ранних книгах Мрозовского, поражает энергетическая мощь текста. Стоит обратить внимание на двустишие из авторского вступления: «Поэмы не требуют объяснений, а гордыня хаоса растет/ по небрежению обычного человека». Обычный человек, homo vulgaris, может вырваться из хаоса, только предельно сосредоточившись. Именно сосредоточенности требует поэзия, сфера существования тех, кто принадлежит, подобно лирическому субъекту, к «Орфическому братству острова Самос», о чем мы читаем в тексте, открывающем книгу. Существенный фон стихотворений, составляющих сборник Мрозовского, — орфический миф о сотворении человека, которому дан шанс вырваться из сетей обыденности в пространство счастья, — если человек будет культивировать в себе божественное начало.
Разумеется, это не единственная точка отсчета; поэт обращается ко многим источникам, переосмысливает мифы и библейские притчи. К примеру, в «Скальном парусе» он вызывает к жизни героя по имени ВОИ: «ВОИ любил Бога, который смешивал судьбы людские в ожиданье добра (...) ВОИ склонялся над собой». При невнимательном чтении можно не заметить, что герой этот — ИОВ. Почти незаметна и тонкая языковая игра в стихотворении «Социальная аномия»:
«Когда они пришли за определенными людьми, я не протестовал,
ибо я был человеком неопределенным».
Сочетание «определенные люди» неоднозначно (в оригинале: «pewni ludzie» — то есть «некие», «какие-то», и в то же время — «надежные», «те, в ком можно быть уверенным»). Сразу очевидна двусмысленность ситуации: что может означать выражение «пришли за определенными людьми»? За кем — за незнакомыми или за своими?
Подобных нарративных приемов, требующих от «обычного человека» сосредоточенности, можно найти здесь гораздо больше, и это не надуманные речевые шарады, а попытка сопоставить ситуацию человека и ее словесное выражение. Можно перефразировать авторское замечание, сказав: да, «жизнь не требует объяснений», однако небрежение приводит к тому, что жизнь теряет смысл, погружается в хаос. При этом «лингвизм» Мрозовского идеально встроен в ход повествования, это не демонстрация способностей, а их применение ради смысла человеческого бытия, в противовес хаосу. Насыщенность образов, широта ассоциаций и творческая энергия подчинены здесь железной дисциплине.
Я хочу лишь отметить выход книги, требующей тщательного, детального рассмотрения. Не знаю (это уже на полях), имеют ли образы таинственных Трилетов, «продавших вавилонянам число Пи», какое-либо отношение к записанному в 1980 году альбому «Try let it all out» группы прогрессив-рока «Кэмел», одним из лидеров которой был Энди Латимер (Мрозовский пристально следил за рок-сценой). Важно, что эта поэзия постоянно работает и — благодаря более или менее далеким ассоциациям — расширяет свое содержание. Наложение смыслов ведет к созданию чуть ли не космического нарратива, в пространстве которого мифы сталкиваются с оригинальными плодами фантазии. При этом возникает репортаж о нашем «здесь и сейчас»: вращение небесных тел так же важно, как вращение предметов, их орбиты постоянно пересекаются и переплетаются. Распутывание переплетений может стать увлекательным занятием для специалистов по интерпретации поэзии, но читателям я бы не советовал углубляться в подобные занятия: надо принимать эти стихи в их тотальности и анархическом размахе.
Нелишне будет заметить, что герой этой поэзии во многом сродни Йозефу К. из «Процесса» Франца Кафки. Он гораздо более непокорен, чем тот, но также бьется в сетях порабощения, отнимающих свободу и чувство достоинства. Зато он наделен, что особенно важно, способностью к самозащите, что не позволяет системе превратить его в безвольного исполнителя навязанной роли. В сущности, эта поэзия — возвышенный манифест индивидуальной суверенности и готовности к бунту во имя прав и истин, поставленных под угрозу.