Новая Польша 10/2012

ЧИТАЯ ВАТА

В начале 1980-х, еще будучи студентом русского отделения, в частности учеником Анджея Дравича, я, к сожалению, не прочел сразу «Мой век» Александра Вата. Оба лондонских эмигрантских издания того времени: и двухтомник 1977-1978 гг., и сведенное в один том 1981 г. — всё-таки были для массы краковских студентов недоступны. Так же, впрочем, как и варшавское подпольное издание Независимого издательства НОВА (1980). Зато я купил (и за немалые деньги: ох, и дорога была «литература») другую книгу Вата — «Взывание», изданную краковским подпольным издательством КОС. Я сразу прочитал ее в середине 1981 г. вместе с «Родной Европой» Милоша. Я говорю об этих двух книгах, так как они сыграли серьезную роль в процессе моего познания того, что Дравич называл «другой Россией».

Ват, Синявский и Стеклов

Когда потом, в 1987 г., я поехал в парижский пригород Фонтене-о-Роз в гости к Андрею Синявскому, я уже мог перед ним похвастаться, что несколько лет назад прочел статью Вата «Читая Терца», которая входила в вышеупомянутое «Взывание». Напомню, что Абрам Терц — это псевдоним Синявского, который издавался под ним, живя еще в Москве. Его книги, тайно переданные за границу, вышли в оригинале и польском переводе у Ежи Гедройца: «Фантастические повести» (1961), «Любимов» (1963) и «Мысли врасплох» (1965). Когда его авторство — конечно, в результате доноса — было раскрыто в СССР, Синявский вместе с Юлием Даниэлем1 оказался на скамье подсудимых и получил семь лет лагеря.

О процессе Синявского и Даниэля в 80 е годы, во время военного положения, говорили в краковских студенческих общежитиях, а статья Вата «Читая Терца» по сей день принадлежит к лучшим аналитическим исследованиям творчества русского писателя... А когда я уже в новой Польше, в 1993-1994 гг., писал работу о Чернышевском, то смог обратиться к другому тексту Вата из «Вызывания» — «Смерти старого большевика». Это мемуарное эссе посвящено Юрию Стеклову-Нахамкису, соратнику Ленина, в 1917-1925 гг. главному редактору газеты «Известия», специалисту по творчеству Чернышевского.

Ват встретился с ним во внутренней тюрьме НКВД в Саратове (кстати, в городе, где когда-то родился Чернышевский...). Это было в августе 1941 г., после эвакуации Лубянки в обстановке, когда Вермахт прямо угрожал Москве. Стеклов-Нахамкис был тогда смертельно болен, а через несколько недель, о чем Ват узнал только по возвращении в Польшу, скончался в тюрьме. Польский писатель вспоминал в 1964 г. (а потом и в книге «Мой век»), что за время встреч со «старым большевиком» «в течение двух недель узнал больше, чем за десять недель Лубянки».

И прибавлял: «И я спросил Стеклова о московских процессах (1936-1938 гг. — Г.П.). Как всех, меня издавна мучила загадка самооговоров. Я, разумеется, не знал романа Кестлера, но если бы мы его на Лубянке знали, то он стал бы предметом насмешек. (...) Я спросил Стеклова: были ли признания на московских процессах исторгнуты пытками? “Зачем пытки! — выкрикивал он. У всех у нас руки по локоть в крови, в г...! У всех, у всех без исключения. По локоть!” — эти слова я запомнил, верю, дословно, так я тогда содрогнулся. (...) Неужто наша кровь была чище той, которую мы проливали без жалости и без колебаний? Никого из них и не нужно было пытать, у каждого перед глазами души стоял длинный список собственных преступлений и собственной подлости. (...) Так говорил Стеклов, а я соглашался с ним в духе, думая о верующем католике, который окончательно утратил бы надежду на спасение»2.

Когда же Стеклов говорит с презрением почти обо всех большевиках как о «людском отребье», то в рассказе Вата это выглядит не как разочарование некогда идейного человека, но как справедливое воздаяние должного всем жертвам большевицкой революции. Ни одному из большевиков, насколько я помню, не пожалел он ядовитых инвектив, даже эпитетов типа «каналья», «стерва», «отребье». «Эта стерва Троцкий», «это отребье Ворошилов», «этот каналья Орджоникидзе». Где-то потом, может быть у Владимира Буковского в «...И возвращается ветер...» (польское подпольное издание — 1979) я читал, что в советских психиатрических больницах пациенты могли воображать себя Бог весть кем — Петром Великим, Наполеоном, даже Гитлером... Только ни один сумасшедший не вздумал воображать себя Сталиным: «большой страх» проник даже в больное подсознание. У больного Стеклова дело обстояло иначе. Ват пишет: «Когда я так маневрировал (а было это еще по пути с саратовского вокзала в тюрьму. — Г.П.), до меня донеслись крики “Сталин” с такими эпитетами, о которых никто из нас тогда не мог помыслить и в душе. “Старик Стеклов, — шепнул мне случайный сосед, — он так еще и в вагоне”».

Стеклов несколько раз просил Вата: «Когда вернетесь в Польшу, опишите, как умирал старый Стеклов». Ват тогда, конечно, думал, что на родину уже не вернется, но вернулся и через двадцать лет написал этот текст о «старом большевике», сохранив последнюю память о нем: «Он казался настолько лишенным тела, что напоминал мумию Рамсеса, запавшие глаза были приоткрыты, он тяжело бредил. Череп уже как у трупа, но еще человеческий. Несмотря на это он был удивительно красив. (...) Таким я его запомнил на весь остаток моей жизни».

Позже, уже при чтении «Моего века», мне пришлось убедиться, что Ват сохранил большой объем памяти о человеческих судьбах, о представителях самых разных национальностей в довоенной и послевоенной Польше и в принудительно «посещенных» им местностях СССР: о поляках, евреях, русских, украинцах, немцах, — еще и для того сохранил, чтобы самому не до конца умереть.

Мой «Мой век»

До окончательного прочтения мемуарной эпопеи Вата, наступившего, однако, только в 1987-1988 гг., я уже прочитал всего Александра Солженицына, Варлама Шаламова, Георгия Владимова, немного Василия Гроссмана, Надежду Мандельштам, Густава Герлинга-Грудзинского, Юзефа Чапского. Поэтому к Вату подходил очень требовательно, тем более что он создавал с Милошем свой труд3, уже зная книги по крайней мере нескольких из названных мною авторов.

Сам я хорошо знал — и от русских, и от польских писателей-очевидцев, — что советский строй в свои наихудшие времена (1929-1953) ни в чем не был лучше, чем нацистская теория и практика после 1933 г., что лагеря были созданы еще при Ленине, а нацисты у него только учились, что Сталин вовсе не изменил Ленину, а наоборот — был его лучшим учеником... В книге генерала Владислава Андерса «Без последней главы» я читал, в частности, о зловещем пакте Риббентропа—Молотова от 23 августа 1939 г. и о нападении СССР на Вторую Речь Посполитую 17 сентября того же года, а из «Большого страха» Юлиана Стрыйковского уже, пожалуй, много знал о Львове при советской оккупации после 22 сентября 1939-го. Сведения о Катыни я почерпнул тоже почти «из первых рук» — из воспоминаний Станислава Свяневича «В тени Катыни».

Ну и довольно наивно считал, что Ват мне уже не нужен, а тут большими шагами надвигался 1989 год, после которого в Польше наступил большой перерыв в обсуждении подобных книг. Лучшее тому доказательство — то, что, выйдя в 1990 г. в издательстве «Чительник», «Мой век» не вызвал особого волнения. Тогда больше занимались — в то время наверное для нас более важными — выборами в парламент, ну и, разумеется, «войной наверху» — Валенсы с Мазовецким (а Валенса еще, кажется, в 1980 г. хвалился, что вот он в жизни ни одной книги не прочитал, а глядите, как высоко зашел...).

И всё-таки, слава Богу, с этим чтением я успел вовремя, хотя должен признаться, что продолжал смотреть на всё творчество Вата главным образом как русист. Поэтому больше всего меня увлекали такие фрагменты, которые существенно дополняли мои знания о Достоевском (еще до войны, в 1927-1930 гг., Ват перевел «Братьев Карамазовых»), о России после 1917 г., о людях оттуда, которых польский футурист встречал еще до войны в Варшаве — в советском посольстве или у себя дома. Это было для меня совершенно неизведанное пространство, которое писатель в большой степени уберег от забвения.

Как интересны воспоминания о Маяковском, который в 1927 г. побывал в Варшаве по пути на Запад и назвал еще молодого Вата «урожденным футуристом». Рассеянные по страницам «Моего века» мнения о Достоевском, о русских писателях ХХ века и их отношении к коммунизму, к революции, по сей день актуальны. И крайне жалко, что так редко ссылаются на них наши или русские исследователи творчества Александра Блока, Артема Веселого, Николая Клюева, Бориса Пастернака, Виктора Шкловского, Ильи Эренбурга (Ват до войны перевел две его книги, знал роман «Хулио Хуренито», под влиянием которого написал «Безработного Люцифера»)... Прежде же всего Ват глубоко понял Бориса Пильняка, по отцу поволжского немца, автора «Голого года» (1921), первой русской книги об октябрьской революции, «Машин и волков» (1924), где представлен политико-экономический и нравственный хаос большевицкого мира. В 1938 г. он был расстрелян за «участие в троцкистских группировках», якобы готовивших покушения на жизнь Сталина и Ежова, и за мнимый шпионаж в пользу Японии, куда он ездил еще в 1926 г., — в 1938 м она находилась на грани войны. Ват принимал Пильняка у себя дома в Варшаве, читал его, разумеется, в оригинале: русский язык был, собственно говоря, родным языком нашего польско-еврейского странника, который до 1915 г. в Варшаве даже ходил в русскую школу.

От первого чтения «Моего века» у меня остались подчеркнутыми такие фрагменты: «В Замарстынове (львовская тюрьма, одна из 14 ти, в которых «гостил» Ват. — Г.Р.) это входило в ритуал: когда наивный зэк ссылался на Сталинскую конституцию, следователь4 доставал из ящика резиновую дубинку. Вот тебе Сталинская конституция, — и, бывало, прежде чем убрать дубинку, пускал ее в ход». Или: «В Совдепии я почувствовал, что — знаешь ли — современному человеку невероятно трудно верить в Бога, но безумно трудно не верить в дьявола. (...) Тогда я действительно понял дьявола в истории». Иначе говоря, довоенный безработный Люцифер Вата получил в Советском Союзу постоянную работу.

И, наконец, такой запомнившийся мне фрагмент: «Вспоминаю, как кто-то в Бригидках (вторая, недолгая львовская тюрьма Вата. — Г.Р.), грузин, который знал тюрьмы ГРУ в 1925 г., пугал меня: «Вас наверняка отправят в Москву. Если повезет, попадете на Лубянку, хуже всего — Лефортово. Еще хуже Сухановка в лесу, оттуда никто не возвращается»...

Мечта-Лубянка... для нас это был всё-таки шок, но Ват, который действительно потом через Киев попал на Лубянку, умел проводить очень тонкие различения, особенно на краю жизни и смерти. Он честно рассказывал, что на Лубянке с ним обращались неплохо — как с «важным политическим преступником», камеры там были в меру чистые, еда сносная, а охранники не орали по коридорам. А ему достались нары, на которых еще недавно лежал генерал Андерс. Санаторий не санаторий, но после жуткого Замарстынова Вату всё казалось лучше.

От Шаламова я уже знал, что в Бутырской тюрьме в 1937 г. была лучшая в Москве тюремная библиотека — аналогичной пользовался Ват на Лубянке. Он сидел там до августа 1941 г., когда после пакта Сикорского—Майского его этапировали в вышеупомянутый Саратов. Однако он успел на Лубянке многое прочитать. Среди его лихорадочного чтения были как дореволюционные книги, так и выходившие в 1921-1937 гг. в замечательном издательстве «Academia». Он вспоминал, что прочитал или внимательно просмотрел «том нравственно-религиозных сочинений Толстого, первый том “В поисках утраченного времени” Пруста, издание “Академии” с предисловием Луначарского, неаполитанский роман Сельмы Лагерлёф, толстый том поэзии Некрасова, избранные сочинения Макиавелли той же отличной “Академии”»... Это, в конечном счете, было какой-то формой возмещения для Вата, утратившего много книг из своей богатой библиотеки еще во время неоднократных обысков в Варшаве до войны, а покидая столицу после бомбардировок 1 сентября 1939 г., он даже решился уничтожить часть своего собрания.

В камере, кстати, читал только Ват и его русский товарищ по несчастью — Евгений Дунаевский (1889-1941), писатель, юрист, лингвист и переводчик. Посвященные ему страницы Вата были для меня крайне интересны. Хотя тогда я еще не знал, что Дунаевский (он не приходился родственником композитору Исааку Дунаевскому) был выдающимся переводчиком персидской поэзии (Хафиза) на русский и издал два тома в «Академии», в молодости переписывался с Блоком, в 1938 г. выпустил текст «Искусство перевода», а в 1939-м был арестован по делу ираниста Рудольфа Абиха как «английский шпион». Сегодня наши русские друзья, которые по справедливости реконструируют биографии расстрелянных и репрессированных в ленинско-сталинском СССР («невинно репрессированные», впоследствии, начиная с 1956 г., «реабилитированные»), в том числе и Дунаевского, к сожалению, ничего не знают о том, что важнейшим свидетелем и одновременно летописцем его последних, прожитых в безумии месяцев жизни на Лубянке был Александр Ват5.

От первого чтения «Моего века» еще помню фрагменты о «перековке душ», т.е. о моделирование большевиками «нового человека», на самом деле — его «повторном сотворении» (потом у нас презрительно говорили, еще до Тишнера, о homo sovieticus’е). Также меня сильно заинтересовало, что Ват, родившийся точно в 1900 г., прошел — как уже известные мне русские мыслители рубежа XIX-XX вв.: Бердяев, Сергей Булгаков — драматический путь «от марксизма к идеализму», т.к. от атеизма к христианству. Произошло это с ним в советской тюрьме в Москве.

Ват всё-таки не был в неволе «святым Александром», зато в своих воспоминаниях сумел признаться в не слишком нравственных поступках. К себе он относился так же сурово, как и к другим, хотя всегда подчеркивал, что мерой позора было то, повредил ли другим его подлый или близкий к тому поступок. Если кто-то из наших «моралистов» XXI века — вступивших в особенно ярую борьбу с коммунизмом уже после его краха — еще помнит Вата, то обычно ему ставят в укор не только участие в коммунистическом движении в Польше до войны, но и тот факт, что 13 ноября 1939 г. вместе с Броневским, Боем-Желенским, Важиком и др. он подписал заявление «Польские писатели приветствуют воссоединение Украины» и тем самым поддержал советскую аннексию Львова и прилегающих к нему земель (по-польски — Восточная Малопольша, по-украински и в то же время по-советски — часть Западной Украины)... В ответ, однако, имеет смысл привести оценку Томаса Венцловы из его книги о Вате: «С точки зрения патриотически мыслящего поляка это был акт государственной измены, но тогда речь шла в самом деле о жизни и смерти, а не о жестах, и люди это знали»6...

Да и сам Ват, ничего не скрывая, сумел в «Моем веке» посыпать не чужую, а свою голову пеплом: «Я говорю, что это был самый отвратительный период моей жизни, эти несколько недель во Львове. Трусил, лгал. Знал, что меня арестуют, что Оля и Андрей погибнут, попросту дрожал и притворялся, что ну да, конечно, снова, мол, убедился в правоте коммунизма. Ущерба никому не нанес — наоборот. Не написал ни одного стихотворения о Сталине (...) Но, разумеется, лгал. Лгал. Притворялся, что снова поверил».

*

Когда меня теперь попросили пересказать давние размышления над «Моим веком», я решил сначала еще раз, повторно прочитать эту книгу от А до Я. Сначала я слегка заскучал над теми фрагментами, где Ват реконструирует литературную жизнь довоенной Польши. Но после этих отмелей я сознательно углубился в то жестокое пространство, реконструированное двумя великими мыслителями Польши и Европы первой и второй половин ХХ века — Ватом и Милошем.

Это новое издание — воистину сокровище. Здесь есть многое, требующее познавать заново, можно пойти вслед за Ватом и уже в XXI веке развивать его конкретные мотивы и великие темы, спорить с ним по основополагающим вопросам жизни и смерти, о поведении человека в пограничных ситуациях (метафизика Вата и его обращение, неудачная поездка к о. Пио за исцелением в 1957 г., мысли о жене и сыне, которые часто были далеко, — это темы для особой статьи).

Однако по-прежнему изумляет, так же как и в 1987 г., а сегодня, может быть, еще больше (а Ват как очевидец подчеркивает это чрезвычайно убедительно), как велика была после 22 июня 1941 г. надежда представителей многих народов в СССР на освобождение после того, как Гитлер объявил Сталину войну. Насколько велика была тогда ненависть к Сталину в советских тюрьмах, хотя, к сожалению, антисталинские лозунги можно было тогда писать — что Ват тоже скрупулезно описывает — только в тюремных уборных. Русские бабушки, по слухам, говорит Ват, при звуке слова «Сталин» крестились в суеверном ужасе.

То, что украинцы, белорусы, многие русские рассчитывали на чудовище-Гитлера, который всего лишь через два месяца после нападения на СССР, в августе 1941-го, сказал в своей ставке «Волчье логово» под Растенбургом, ссылаясь на только что выигранную, в самом деле молниеносную войну с Югославией, что вскоре он уничтожит эти «жалкие сто миллионов славян», — это воистину великая драма истории. В план «Барбаросса» входила ликвидация 30 миллионов из этих 80 ти. Крымские и кавказские народы (крымские татары, чечены, ингуши и др.), поддержав Гитлера, тоже тогда еще не знали, что ему важна исключительно кавказская нефть, их же самих он вскоре назовет предназначенными на убой «азиатскими варварами».

С другой стороны, книга Вата сегодня служит также предостережением против возврата сталинизма, этого еще живого идеологического трупа. Во второй половине 2008 г. Сталин, убийца миллионов людей, в общенародном опросе РФ «Имя России» занял третье место среди великих личностей во всей тысячелетней истории России, включая всю историю Киевской Руси (первым был Александр Невский, второе — Петр Столыпин). После нового, на мой взгляд очень нужного польского издания «Моего века» книгу Вата следует незамедлительно предложить русским братьям для перевода на язык Пушкина (Пушкин в вышеупомянутом опросе занял четвертое место, сразу за Сталиным) и Достоевского (девятое место, на два ниже, чем занявший седьмое Ленин). Пока что по-русски вышли только небольшие отрывки в переводе Надежды Каменевой (Иностранная литература. 2006. №5).

А русское издание полного текста «Моего века» может стать, используя слова Бориса Пастернака, «вторым рождением» Александра Вата. Ват сегодня не только поучает нас, но и предостерегает — от тех вещей, которые вовсе не обязательно уже отправлены на свалку истории.

 Перевод Натальи Горбаневской

____________________

1 У Гедройца в 1965 вышел сборник «Искупление и другие рассказы» Даниэля под псевдонимом Николай Аржак.

2 Прибавлю, что краковское подпольное издание «Взывания» я заботливо храню в своей библиотеке с 1981 г. — кстати, рядом с ним стоит книга Вата «Смерть на крюке и под ключом» (Лондон, 1995), где тоже помещены воспоминания о встрече со Стекловым.

3 «Мой век» — мемуары Вата, наговоренные на магнитофон по инициативе Чеслава Милоша и при его участии. — Пер.

4 Выделенное в цитатах из Вата курсивом — по-русски в оригинале. — Пер.

5 Евгений Викторович Дунаевский расстрелян по «предписанию наркома внутренних дел СССР [Берии] №2756/Б сотруднику особых поручений спецгруппы НКВД СССР о расстреле 25 заключенных в г. Куйбышеве» от 18 октября 1941 г.». — Пер.

6 Venclova T. Aleksander Wat: Life and Art of an Iconoclast. New Haven and London: Yale Univ. Press, 1996. — Польский перевод: Aleksander Wat: Obrazoburca. Tłum. Jan Goślicki. Kraków: Wyd. Literackie, 1997.