Новая Польша 2/2014

СТИХОТВОРЕНИЯ

Заклинания

Снова ожили тени моего прошлого,

то пожалеют меня, то начнут злорадно высмеивать.

— Раз выбрал, — говорят, — одиночество, можешь положиться теперь на нас.

Когда заболеешь от скуки или отчаяния,

в любую минуту покажем тебе дом твой бывший

и тех, кого ты любил.

И даже дотронуться до них сможешь

через мокрые ткани воздуха.

Признайся — немногого тебе в жизни хотелось?

Места, конечно, здесь маловато, но хватит,

чтобы ты встал на колени или упал,

и кричал, и ругался, и плакал.

Перо твое мы забрали — ведь ты умеешь писать

пальцем на мокром песке или собственным стоном сквозь сон.

Впрочем, как только сгустеют сумерки

и опустится медленно тьма,

можешь просто отбарабанить свои слова на кожном покрове туч.

Ну, что ж, еще кто-то услышит твой плач и смех

на седьмом берегу, на седьмой звезде,

еще сможет их повторить?

Пейзажи из сна

1.

Пространство я взял в ладони и осыпал глаза лазурью, словно слезами.

Груди — ивовая корзинка на вдохе.

Ясь Кемпа принес тебе лилии, Розка —

чего ради идешь ты в лес,

погружать венок своих кос в огонь распустившейся бури?

За окном Рута пьет затяжной восторг звезд —

а повсюду сирень

словно губы твои…

И —

шелест пальцев крадется в разбитые двери.

Протянул дальше взгляд, как ветер — всполошенную ветку.

2.

Мама, не говори больше мне об отце.

В небо, как из воронки, разлетаются птицы бурным потоком фиалок,

а здесь, ниже, шмелиная ветвь и сердце на нитке —

это я.

Та, что вся в черном, выплачет линию ив,

станут огромны ее глаза в зеркале бело-синем.

Нагой месяц всё не уходит, перекрывает воздух своим запахом,

сверкает над ручьем слитками серебра.

И нет у меня рук,

остались шепот волос и дыхание глаз,

и дыхание это не вернется бабочкой с неба.

Зенки, как хрупкие камушки, потеряешь

в цветущих волосах звезд —

Рута —

а там ведь Розка,

которую подтолкнули плечом, снова стоит в тишине.

О! очи, словно мокрые анютины глазки, прямо на меня смотрят.

Скажи:

здесь тихо, как скрипка, шумит моя кровь

в ладони, и звук отступает в белесую даль.

Лепестки лилии, лазурь, светло-голубые разводы,

серебряный молодой месяц отплывает от твоего лба.

Слоги на губах превратились в голубое стекло,

и я не могу связать эти слоги в слова.

Останься, останься!...

Должны были мы напоить коров.

Воспоминание об эпопее

                                           Брату

Каждое утро он задыхается в тугих простынях неотчетливых снов.

За окном спозаранку дымятся вросшие в солнце очертания предметов:

глаза матери, всё еще молодые, словно сирень, баюкающий ритм ладони бледной сестры.

Во дворе рыжий пес, а вот и морда коровья со вчерашним запахом лунным.

Еще немного, и мысли, как желтые пчелы, дыша тенью, повылазят

из омутов и болот: голодные норы, втоптанные вглубь улицами белых берез.

Стороной пробегает время, как небо — небо прекрасно, когда улетают звезды —

горизонт в мягких тканях, из-за спин одиноких деревьев выходит

потерявшийся вечером ветер.

О, как горек отцовский кашель, что поминутно режет зеленое пространство своими ножницами!

Несколько лет тому — серая униформа… винтовку ты нес в загрубевших руках.

Небо истекало кровью, как мозг:

в дыму снарядов и ты, и любой другой — жалкое насекомое.

Дом озарялся огнем то и дело. Сны были горькими, словно жгучее слово.

Мать всё смотрела на Запад. И из рук ее белых гребень тайком выпадал.

Розы в небе росли. Вжавшись в свой серый угол, искали мы Бога,

и было нам худо, хотя ветер целыми днями нагонял нам в глаза пепельные облака.

Солдат в красных штанах из дверей швырял нам печенье, словно мышатам.

Временами темнело. Солдат подходил ближе и тихо садился перед спящими образами.

На другой день мать была бледной и всё смотрела на далекую стену.

Дым полевых кухонь повисал на розовых вершинах.

Солдаты играли в карты либо на шумном лугу гонялись за девушками.

А у тех набухшие груди мощно дышали любовью, взгляд туманился, как у телок.

На краю деревни, возле леса, уже второй раз на чердаке вешался из-за жены старый крестьянин. Жена его, словно кобыла, каждый вечер голосила игриво в сенях или у забора.

Вынюхивали любовь при луне одинокие пары одичавших собак.

Осенью крестьянин в конце концов удавился. Жена, раздирая воплями потолок, родила двойню.

Всю неделю терялся взгляд в пугающе мглистой слякоти,

падал и рос дикий обитатель полей: ветер. И то же самое ночью — за ветром убегали прочь сны и было тяжко. Тянулись вдоль чахлых бедер бесконечно одинокие белые ладони.

С утра глаза затянуты мглой. Горечь со злобой показывает клыки.

Вдалеке рвалась на части, как полотно, земля. Солдаты падали навзничь.

Небо было красным от крови. Ты шел одинокий, как пес — в руках стальная винтовка.

Слишком долго надо ждать смерти. Смерть может быть здесь, может быть там, в повязке павлиньих туч.

Слышен жуткий свист. Пространство, словно глухая вода, отвечает: заряжай!

В черном кружке зрачка — взорванный гранатами дом. Окопы дышат, как люди —

и нет даже времени крикнуть: ребята, так, мол, и так, — и назвать им фамилию жены.

Примет в себя бурая почва, позволит расти сорнякам в серых застекленных рамках.

Если хочешь снегу, снег будет. Принесет его ветер с далеких гор.

Это было очень давно. Ночь была скверная, плохие вести приносила она с твоей, отец, неизвестной нам стороны.

Однажды днем на небе вырос солдат. Такой же, как ты — в сером кителе, с винтовкой.

Брат заплакал и сказал, что нужно встать на колени, склониться лицом к земле. Как раз с севера тянулись косяки диких гусей.

На полях пожар. Слепой барин поджог сноп пшеницы высотой с огромное дерево.

Я знал уж тогда, что даже время этой алой ненависти не потушит.

Вскоре началось отступление. Мать опять была бледная и всё смотрела на далекую стену.

За околицей глазели на идущих солдат сорванцы на деревьях, девчонки в кустах, похожие на ягоду-малину: мятые горячие груди, глаза серьезные, как у собак.

Нетерпеливо ржали кони. В старых усадьбах им тихо отвечали слепые старые клячи.

Раздался приказ, короткий, как выстрел.

Солдат в красных штанах вскочил еще раз и взял под козырек.

С белых берез сыпался пух золотой, словно с перьев,

белые березы провожали их до последнего поворота.

Ночью кто-то плакал. В одиночестве слушал я жалобное пение сов.

Во влажных рвах, как среди мхов, ты искал нас, стеная, но сон был жестокий, как и вчера.

Никто не знает, что вновь пришла пора кровоточащих воспоминаний.

Меня по-прежнему мучает тот крик, что я слышал когда-то. Приходит барин поджечь новый стог, солдат в красных штанах превращается в пса.

Для меня важно то, что прошло. Каждый вечер смотришь в окно, утопающее в сирени,

знай, что я тоже страдаю.

Меня душит сон, и опаленными глазами я вновь припадаю к земле.

Через всю страну

Поезд шел уже несколько часов,

минуя деревни, солнечные листья, леса и города.

Тени таяли в поднимающейся жаре,

кусты и тоненькие березки превращались в столбики пыли.

И только большие сосны, мощные буки

не трясли ладонями веток,

тучнели от пудры света и тяжести воздуха.

Но вдруг обрывались леса и взгорья,

и видно было, как к надвигающемуся морю

идут полуодетые женщины, неся на закорках детей,

как беззаботно бегут девушки, свободные от тел и платьев,

как старики ковыляют, с трудом подчиняя землю.

Гомон, крик вспугнул корабли.

Повернувшись к солнцу, они отплыли от берега,

выходя прямо в море.

— Такое чудесное лето, хоть плачь, —

сказал кто-то. И я тогда закрыл глаза,

чтобы не видеть, не тосковать по потерянному раю.

Сквозь толкающий меня в окне воздух

я видел, однако, широкий простор овса и ржи,

слипшиеся от смолы и пота стены лесов,

исчезающие во мгле полустанки, похожие на скворечники.

— Свадьба в такую жару! —

Фраза была обращена не ко мне,

но я встрепенулся и осмотрелся вокруг.

Песчаная дорогая, обрамленная рожью,

плыла прямо перед нами к белой часовне,

к ивам, тихо склонившимся над высыхающим прудом,

а по дороге шли музыканты и играли,

дети бежали, пуляя из пистолетов,

и невеста стояла впереди всех

с отброшенной назад вуалью, похожей на сломанное крыло.

И я подумал, что, возможно, жених

споткнулся по пьяному делу и уснул в саду-огороде,

иначе зачем она подняла руку и кого-то зовет, словно плачет?

— Природа любит противоречия, —

кто-то сказал за меня. На другом конце деревни,

где дорога сужалась в мягких объятиях зелени

и тянулась, как перекладина, под неподвижным небом,

плелась кляча, запряженная в повозку с черным гробом,

шла, спотыкаясь, в пыли, а сзади — пять человек.

И потом я подумал, что, наверное, умерший им ничего не оставил,

раз так их немного идет,

и некому плакать, и ни единого стона ни на минуту

не задержится в воздухе.

От грусти и разочарования я отодвинулся от окна

и много часов шел от весны до весны,

от слова, которого еще не было, к слову, которое уже знал,

и даже склонился над речью, что была лишь моей.

— Я люблю, — вспоминал я, — внезапную смену полей и дорог,

когда так вот прямо ныряешь в Польшу,

которая больше, чем сад и вечернее небо,

и, словно будущее, над лугом, над лесом стоит.

Мы как раз проезжали вдоль Вислы,

где бодрствовали небосклоны и тополя,

где мужчины спали, прикрывшись газетой,

или гоняли мяч либо до упаду плясали с женщинами

на песке и траве —

где детвора, прячась в зарослях,

забывала о голоде и усталости.

И под конец я подумал,

что гармония есть даже в том,

как ребенок пускает солнечных зайчиков

в глаза псу, притаившемуся под ивой.