Новая Польша 12/2004

ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Осенью исполнилось уже 15 лет с того дня, когда первый после войны парламент выбрал независимого от коммунистов премьер-министра. Этот пост занял Тадеуш Мазовецкий, в прошлом главный редактор католического культурного журнала «Вензь», в 1980 м, во время августовской забастовки на Гданьской судоверфи, — глава созданного общественными силами комитета советников, помогавшего рабочим в переговорах с властью, первый редактор «Тыгодника Солидарность», интернированный в день объявления военного положения, позднее — многолетний советник Леха Валенсы и, наконец, участник переговоров «круглого стола». В последние годы политическая и публицистическая деятельность Мазовецкого была не очень заметна, что, разумеется, не означает, будто наш первый премьер от нее отказался. Сейчас, однако, в двух важнейших газетах — «Газете выборчей» (04, №261) и «Жечпосполитой» (04, №261) — одновременно вышли две его статьи: в первой делается попытка определить горизонты происходящих в настоящее время преобразований Европы, вторая посвящена значению того перелома, что совершился в 1989 году. Обе заслуживают внимания хотя бы потому, что написал их один из творцов тех перемен, что происходят в Польше и Европе на протяжении последних полутора десятилетий.

В статье «Сделать невозможное возможным» («Жечпосполита») Мазовецкий пишет:

«У меня создается впечатление, что европейское сознание все еще — по сей день — не вполне прониклось значением перелома 1989 года, его великого политического и духовного аспектов. Тогда, в 1989 г. и в течение двух следующих лет, распался порядок, установленный в Ялте, который почти полвека разделял Европу, а с ней весь мир на два враждебных блока. Закончилось политическое и идеологическое разделение Европы. После введения принципов экономики свободного рынка закончилось и разделение экономических систем. (...) Перелом 1989 года создал также новые надежды на европейское единство в мире духовного. (...) Польша была первой страной, проломившей брешь в системе коммунистических государств. (...) Тогда, в начале этого пути, мы были одни. Мы знали: то, что произошло у нас, наверняка будет иметь последствия в других странах. Однако невозможно было предвидеть, что это случится так быстро. Не говоря уже о том, что еще никто — во всяком случае из крупных политиков всего мира — не предвидел крушения Советского Союза. Надо было считаться с противодействием противников перемен и в СССР, и в ГДР, и у нас самих. (...) Стратегию, принятую моим правительством, можно определить как революцию, осуществляемую мирным и эволюционным путем. (...) Став премьер-министром, я поставил перед собой главную задачу: без кровопролития провести народ через необычайно трудный период. Я верил, что эту задачу мне удастся выполнить. И что в стране, у которой за плечами множество закончившихся поражениями восстаний за свободу, самое главное — чтобы теперь получилось».

Многое, разумеется, зависело от внешних обстоятельств, от игры, которую вели великие державы, от влияния иных факторов. До сих пор продолжаются споры о том, что сыграло переломную роль. Советские войска — о чем сегодня легко забывают, анализируя деятельность новых властей Польши, — тогда стояли во всех странах Варшавского договора, полный суверенитет многим казался недостижимым, а демонстрация стремления к его достижению нередко считалось в «реалистически» мыслящих кругах рискованным поведением. Комментируя эти споры, Мазовецкий пишет:

«Часто, особенно в разговорах с политологами, задается вопрос, что в наибольшей степени способствовало великому перелому 1989 года. Политика Горбачева? Решимость Рейгана? Роль Папы? Борьба „Солидарности”? Мой ответ на эти вопросы таков. В брежневские времена перелом такого масштаба был немыслим. Можно было рассчитывать лишь на то, что к существованию „Солидарности” отнесутся с уважением, так как за ней стоят массы народа. (...) Решимость Рейгана в навязывании СССР неодолимой для него технологической гонки привела — не сразу, но уже при Горбачеве — к отходу от конфронтации в области вооружений. (...) Прежде же всего призрак нарастающего экономического кризиса вынуждал команду генерала Ярузельского искать какой-то выход. Однако прошло немало времени, пока польские коммунистические власти поняли, что никакой выход невозможен без признания „Солидарности” партнером в переговорах. (...) В Москве, когда, уже будучи премьер-министром, я нанес первый визит Горбачеву, он в конце долгого разговора сказал мне: „Может быть, вас это удивит, но я желаю вам успеха”».

А я думаю: знал ли Горбачев, говоря эти слова, что успех означает вывод советских войск с польской территории? Вернемся, однако, к анализу Мазовецкого, теперь сосредоточенного на том, чтобы указать фактор, который политологи обычно обходят, если не высмеивают, — а именно фактор нравственный:

«События 1989 года, пошедшие так глубоко, не смогли бы произойти и при Горбачеве, если бы невозможное не стало возможным. Это как раз то, чего обычно в истории не предвидят „реал-политики”... Не предвидели этого и западноевропейские „реал-политики” тех времен. (...) Делать невозможное возможным. Объяснение того, что это было и почему это составляло существенный фактор перемен 1989 года, связано (...) с нелегким, признаюсь, для обеих сторон решением сесть за стол переговоров. Связано оно и с выбором эволюционного пути развития, не допускающим провокаций и поисков реванша. (...) А роль Папы? Когда отвечаешь на этот вопрос, вспоминается циничный вопрос Сталина: „А сколько дивизий у папы римского?” Иоанн Павел II не перечеркнул восточную политику Ватикана, но придал ей новый аспект. Аспект прямого диалога с массами, требований соблюдать права человека и права народов порабощенной части Европы. Редки примеры такого влияния нравственной силы на ход истории».

Одним из ключевых моментов перемен было принятое правительством Мазовецкого решение — имевшее и нравственный аспект — прекратить выдачу беглецов из ГДР властям этого государства, к чему обязывали соответствующие договоры. В ходе визита в Польшу канцлера Коля в ноябре 1989 г., пишет автор, «мы подписали обширное и важное совместное заявление, которое стало основой дальнейшей деятельности. Тогда произошло также событие, которое приобрело ранг символа — я имею в виду приветствие мира между мной и канцлером Колем во время литургии в Кшижовой (бывшем Крайзау). Само место было не без значения — некогда имение графа фон Мольтке, место встреч участников антигитлеровского движения Сопротивления. (...) Естественно, мы говорили об окончательном признании границы по Одеру—Нейссе. Канцлер представлял Христианско-демократический союз, который не голосовал за договор, заключенный Вилли Брандтом и Владиславом Гомулкой в 1970 году. А главное, в ФРГ действовал принцип, согласно которому окончательно признать границу можно только при заключении мирного договора».

Ну что ж, мирного договора нет и сегодня — и, наверное, уже не будет, что в некоторой степени означает принятие порядка, установленного в Ялте. На самом деле никто всерьез не заинтересован в пересмотре Ялтинского договора, особенно по вопросам проведенных после войны европейских границ. Поэтому неудивительно, что по вопросу о польско-немецкой границе тогда нужно было принять как можно более скорые и обязывающие двусторонние решения:

«Мне было очень важно убедить канцлера, что мы должны этот вопрос как можно скорее урегулировать (...). Канцер убеждал меня, что хотел бы это сделать, но не перед ближайшими выборами. Просил поверить, что вопрос польско-немецкого примирения близок его сердцу. (...) Договор о границе был подписан 14 ноября 1990 г. в Варшаве».

И, наконец, обращая внимание на важность факта объединения Германии, Мазовецкий заканчивает свою статью следующим выводом:

«1989 год открыл путь не только к политическому и географическому сближению Европы — он открыл и путь к глубокому сближению людей и народов. Стало ли это действительностью или по-прежнему остается скорее возможностью? Это тоже вопрос о последствиях 1989 года».

Попытка ответить на этот вопрос была в тот же день опубликована в «Газете выборчей» под названием «Европа — континент без свойств?». Понятно, что вопрос касается и границ Европы, и европейского самосознания. Дискуссия на эти темы идет не со вчерашнего дня, ее истоки лежат по крайней мере в Средних веках, когда при дворе Карла Великого извлекли из-под спуда старое название, чтобы обозначить пространство, ограничивающее территорию власти короля, и отделить его от «варварских» территорий и Византии. Дискуссия продолжается, принимает разнообразные формы, и сейчас ее точкой отсчета стала конструкция, называемая Европейским союзом. Факт приглашения Турции к переговорам относительно вступления в Европу — после ее многолетних усилий — Мазовецкий считает хорошей исходной точкой для размышлений о будущем континента. Он пишет:

«Для меня эта дискуссия, вызванная турецким вопросом, содержит и сентиментальный мотив. Хорошо помню, как мой отец, начав в детстве знакомить меня с историей Польши, рассказывал, что в эпоху разделов при дворе султана, в присутствии представителей государств, которые ежегодно приносили ему дары и пожелания, раздавался громкий вопрос: „Прибыл ли уже посол Лехистана?” — то есть Польши. И раздавался такой же громкий ответ: „Посол Лехистана еще не доехал”. (...) Даже если эта сцена больше была антироссийской демонстрацией, несогласие с тем, что Польша стерта с карты Европы, оставалось красноречивым жестом, изолированным на фоне того политического цинизма, с каким относились к Польше при других дворах. Однако в нашей исторической памяти сильно укоренилось другое событие — Ян III Собесский под Веной. Всегда считалось, что мы тогда защитили христианскую Европу от ислама, а европейскую цивилизацию — от уничтожения чуждой цивилизацией. Неизвестно, как пошли бы судьбы Европы, если бы не было этой обороны».

Это исторические примечания — теперь, однако, речь идет о современности:

«После вступления Турции в ЕС границы Евросоюза передвинутся в непосредственное соседство с по-прежнему взрывоопасным пространством Ближнего Востока. Возникнет также вопрос, на каких принципах ЕС должен строить свои отношения со странами, лишь отчасти европейскими — особенно евразийскими, но и такими, которые можно назвать евро-африканскими?»

Хороший вопрос, на который — в иных исторических и культурных условиях — стремился ответить Геродот, о чем замечательно рассказывает в только что вышедшей и соединяющей историю с современностью книге «Путешествия с Геродотом» Рышард Капустинский. Но если для Капустинского этот вопрос носит по преимуществу культурный характер, то Мазовецкий переводит его на язык политики:

«Решение, рекомендующее начать переговоры с Турцией, было принято Европейской комиссией с применением формулировки „да, но...”. Дело в том, что это „но” вписывается в определенный исторический ход прежних переговоров с Турцией. Они были начаты под серьезным давлением США. (...) Да только ЕС — это не НАТО, и критерии приема членов другие».

Это влечет за собой очевидные последствия в вопросах будущей внешней политики ЕС, если таковая сложится:

«Сегодня необходим серьезный диалог по вопросу об общих европейских интересах. В отношениях с Америкой Евросоюз должен стать настоящим партнером, преодолевая как слепой антиамериканизм в Западной Европе, так и существующее в странах нашего региона, особенно в Польше, непонимание того, что Европа такого партнерства должна добиваться. Важно также, чтобы сама Америка отошла от политики односторонности. В отношениях с Россией Евросоюзу следует понять, что немецко-французская политика никогда не заменит общей европейской политики — то есть такой, в создание и осуществление которой включены и страны нашего региона. (...) А нам в Польше надо понять, что наше воздействие на Восток только тогда будет успешным, когда станет воздействием в рамках ЕС, а не в стороне от него. Это касается и нашей позиции относительно Украины и ее перспектив в ЕС. (...) Определяя общие европейские интересы, надо будет учесть специфику отдельных европейских государств: например, связи Франции со странами Магриба, Испании — со странами Латинской Америки или традиционно тесные связи Великобритании с США. (...) Глядя дальше, Европа оказывается перед проблемой сосуществования с мусульманскими странами. (...) Неизвестно, в каком месте своей внутренней эволюции находится сейчас мусульманский мир. Все указывает на его глубокую внутреннюю дифференциацию. Наступит ли там отделение „sacrum” от „profanum”, как это случилось уже несколько веков назад в европейских странах? Или же эволюция ислама будет проходить по-другому — сохраняя стержень собственной цивилизации и в то же время иначе, нежели в европейских странах, давая слово тому, что мы называем правами человека, уважением к человеческой личности, терпимостью, гражданством? Это и есть великое неизвестное. Посылка, согласно которой все разрешит глобализация, была бы ошибочной в обстоятельствах, когда как раз она, неся одностороннюю вестернизацию, порождает бунт, политическое сопротивление и даже способствует вспышкам терроризма. В мусульманских странах отвергают не технические достижения, а наведение в мире политического и культурного единообразия, связанное с Западом. Оно ощущается как лишение этих стран их корней. (...) Так какой же должна быть Европа, испытывающая ответственность за глобальную политику и вместе с тем принимающая партнерские отношения с другими цивилизациями, с которыми она будет сталкиваться все сильнее?»

Всего два этих текста, фрагменты которых я привожу, в богатом творчестве Мазовецкого не исключительны. Этот политический практик, который сдал экзамен не только в Польше, но и на международной арене, — в то же время и политический мечтатель, человек, ставящий открытые вопросы, на которые ответит будущее, но умеющий эти будущие ответы укоренить в настоящем. Так пишет не политический «реалист», а государственный муж — и слава Богу, что такие еще встречаются.