Новая Польша 3/2018

Ежи Гедройц — читатель и издатель русской литературы (Ч.3)

Читательские предпочтения Гедройца можно реконструировать не только на основе эксплицитно выраженных им оценок, но и опираясь на конкретные издательские решения Редактора. Следует сказать, что порой политические интересы оказывались для него критерием более важным, нежели художественные достоинства текста. Так случилось со сборником «В собственных глазах. Антология современной советской литературы», который Институт издал в 1963 году. Книга была задумала как мгновенная реакция на изменение издательской политики в ПНР. В марте того года Гедройц объяснял свою инициативу Борису Левицкому:

«Поскольку в Польше запретили перепечатку наиболее острых вещей в советской литературе, я хочу выпустить сборник, который собрал бы их под одной обложкой. В первую очередь меня интересуют два последних рассказа Солженицына. Нет ли у Вас каких-нибудь идей?»1

Адресат медлил с ответом. Недели через две у Редактора уже имелся приблизительный перечень произведений, которые он планировал включить в будущий сборник:

«Сначала последняя речь Хрущева (у меня есть полный текст, из «Лит[ературной] газеты», которую я получил), потом даем такую подборку: Солженицын, два рассказа; Ф. Абрамов, „Вокруг да около”; В. Максимов: „Жив человек”; Стаднюк: „Люди не ангелы”; Яшин: „Вологодская свадьба”; Некрасов: „По обе стороны океана” (фрагменты); Серебряков: „Записка Бориса Горбатова”.

Вместо предисловия будет речь Хрущева. Я Вам уже писал, что делаю это, главным образом, потому что в ПНР перестали публиковать мало-мальски смелые советские произведения. Они даже не упоминаются. А тут, на Западе никто ничего не читает. Им еще на год хватит „Одного дня Ивана Денисовича” и Евтушенко»2.

В ответ Левицкий изложил свои предложения:

«Я бы хотел уговорить Вас включить в сборник советских литераторов, сразу после речи Хрущева, два очень важных документа. Статью Россаны Россанды из „Ринашита” [...] и открытое письмо Карло Леви „Искусство и свобода” из „Унита”. […] Тогда политическое значение Вашего издания возрастет стократно. [...] Дело не в том, чтобы осуществить очередной бессмысленный антисоветский выпад — мне кажется, мы должны сосредоточиться на вещи более важной: поддержать молодое поколение советских писателей, показать им, что на их стороне не только Запад в смысле нашей системы и нашей демократии, но и западные коммунисты»3.

Идею поместить в антологию тексты, выражающие позицию итальянских прокоммунистически настроенных интеллектуалов, Гедройц счел очень верной, но из-за отсутствия переводчиков не смог, несмотря на все свое желание, воспользоваться предложенными Левицким статьями. Не была напечатана в книге и речь Хрущева. Зато Редактор расширил сборник за счет художественных произведений:

«Я хочу включить в антологию […] воспоминания Дьякова из последнего (третьего) номера “Звезды”, они представляются мне очень интересными. Как документ, возможно, даже более важными, чем Солженицын (я не имею в виду литературную сторону)»4.

Впоследствии композиция книги подверглась дальнейшим изменениям. После предисловия Герлинга-Грудзинского шла не упомянутая в переписке новелла Леонида Семина «С глазу на глаз», посвященная судьбе группы офицеров Красной Армии, взятых в плен немцами, а затем репрессированных своими. Семин не был выдающимся писателем, как и представленный в антологии рассказом «Пережитое» Борис Дьяков. Трудно отнести к числу шедевров также вошедшую в сборник прозу Ивана Стаднюка, партийного военного писателя, или рассказ Александра Яшина, считавшегося предтечей популярной в России в шестидесятые-семидесятые годы деревенской прозы и Федора Абрамова — одного из наиболее известных представителей этого жанра. Говоря Левицкому об издании «наиболее острых вещей» из советской прозы, Гедройц, должно быть, имел в виду тематику текстов, а не их стилистическую оригинальность, хотя, с другой стороны, можно предположить, что он ценил и их художественную сторону, поскольку предложил перевести всю книгу Юзефу Мацкевичу; в конце концов это сделали Юзеф Лободовский, Казимеж Окулич, Здзислав Милошевский.

Следует отдельно сказать об авторе повести «Жив человек», с самого начала планировавшейся Редактором к публикации в сборнике — Владимире Максимове. Эта вещь, частично автобиографическая, посвящена судьбе мальчика, после ареста отца попавшего в маргинальные слои общества и ставшего вором5. В то время, когда Гедройц готовил свою антологию, Максимов был молодым (р. 1930), недавно дебютировавшим (1961) писателем. В начале семидесятых годов он опубликует в самиздате первый большой роман — «Семь дней творения», считающийся одним из важнейших произведений в его наследии, — в котором будет бескомпромиссно критиковать советскую действительность. Книга принесла писателю известность на Западе, но кругом «Культуры» была воспринята сдержанно. Еще не познакомившийся с романом Милош взволнованно писал:

«Читал в „Тыгоднике повшехном” потрясающее интервью с Владимиром Максимовым и получил его роман „Семь дней творения”, выпущенный „Посевом”. Говорят, очень интересный»6.

Гедройц, который к тому времени роман уже прочитал, отозвался коротко: «Книга Максимова меня сильно разочаровала»7. Вскоре Милош пришел к тому же выводу: «Владимира Максимова я читать не могу; может, я ошибаюсь, но для меня он скучен»8.

Как известно, Максимова исключили из Союза писателей, и с 1974 года он находился в эмиграции. В Париже писатель основал, отчасти по образцу «Культуры», журнал «Континент», в состав редакции которого вошли, в частности, Гедройц, Герлинг-Грудзинский и Чапский.

С этого момента отношения с Максимовым носили рабочий характер и были связаны с сотрудничеством журналов, поэтому как писатель Владимир Емельянович чувствовал себя недооцененным. В письме к Войцеху Скальмовскому в марте 1976 года Ежи Гедройц писал:

«Вы знаете творчество Володи Максимова? Он испытывает адские мучения из-за того, что о нем пишут как о редакторе „Континента”, диссиденте, забывая о литературном творчестве. Он сумасшедший, симпатичный, а для нас весьма полезен. Не возьметесь ли Вы „для пользы дела” написать о нем маленькое эссе? Если Вы не знакомы с его творчеством, я немедленно пришлю вам его книгу» (10 марта 1976).

В то же время в антологию современной советской прозы не вошел ни один текст Галины Серебряковой — в 1967 году в переводе Лободовского «Культура» (№ 7-8) опубликовала небольшой фрагмент ее лагерных воспоминаний «Смерч». В том же году в Библиотеке «Культуры» они вышли целиком (в польском переводе получив название «Huragan»)9. Писательница, родившаяся в 1905 году, член партии с 1919-го, дебютировала в литературе в конце 1920-х. В 1936 году издала первый том историко-биографической трилогии о жизни и трудах Карла Маркса, полностью соответствующий генеральной линии партии. В том же году была арестована и двадцать следующих лет провела в тюрьмах и лагерях. Выйдя на свободу в 1956 году, Серебрякова вернулась в литературу. Хрущев к ней благоволил, а после отстранения его от власти мемуары писательницы («Смерч») были конфискованы. Гедройц получил из Советского Союза поврежденные и неполные оттиски книги, на основе которых и было осуществлено издание Литературного института.

Текст Серебряковой редакция «Культуры» сочла «одним из важнейших документов эпохи»10, хотя с литературной точки зрения он, как и большинство составивших антологию произведений, оставлял желать лучшего11. В этом смысле сборник безусловно обогатили бы планировавшиеся Гедройцем к изданию фрагменты репортажа Некрасова «По обе стороны океана» (посвященные, в частности, пребыванию писателя в Америке), в книгу, однако, не вошедшие, но вскоре опубликованные на страницах «Культуры» (последний номер за 1963 год)12.

 

Другая Россия — другие русские. О нескольких проектах Ежи Гедройца

В интервью Натальи Горбаневской, опубликованном в журнале «Континент» в 1991 году, Ежи Гедройц говорит:

«Лично для меня главное — нормализация польско-русских отношений, причем не только в политическом аспекте — тут всегда найдутся расхождения, а в плане культурного сотрудничества. Этот вопрос всегда был для меня очень значимым. С коммунизмом я начал бороться еще до войны и продолжал это делать в эмиграции, но русская литература всегда была мне чрезвычайно близка, в определенном смысле, возможно, даже ближе польской»13.

Тот факт, что проблема отношений Польши с Россией имела для Гедройца первостепенное значение, не требует доказательств. Следя за ходом размышлений Редактора по письмам, редакционным пометкам, издательским стратегиям Института, можно увидеть, что врагом Польши для него была не Россия, а Империя. Гедройц никогда не ставил знак равенства между «советским» и «русским»: «Чего я больше всего боюсь — так это любого раздувания национализма. Я опасаюсь, что борьба с советизмом, советизацией, коммунизмом выльется в антирусские настроения»1414. Устанавливая контакты с русскими писателями-эмигрантами, а также, насколько это было возможно, с теми, кто по разным причинам оставался в стране, Гедройц искал умы открытые, свободные от шовинистической зашоренности.

Образ России и русских, формируемый Институтом, был далек от стереотипа, омраченного историей царской и советской России и заставлявшего отворачиваться от всего русского. Многие публикации и другие действия «Культуры» являлись жестами эмпатии и солидарности, не понятными для Польши:

«[…] нужно пояснить, — пишет Герлинг-Грудзинский, — что руки, которые угнетаемые протягивают друг другу через пропасть, протянуты над головой власти и строя, против власти и строя»15.

Русской была также модель, к которой в своей деятельности отсылал Ежи Гедройц. Когда в 1956 году Юлиуш Мерошевский готовился к интервью польскому отделу «Би-би-си» в связи с выходом сотого номера «Культуры», Гедройц предложил конкретное сравнение:

«Я предлагаю Вам сделать в своей речи акцент на аналогию „Культуры” с герценовским „Колоколом”. Журналом, выходившим в эмиграции, бескомпромиссным и защищавшим свободу, издававшимся Россией и для России, читавшимся всеми, от императора до рядового интеллигента и воздействовавшим на ситуацию в России»16.

В это время Редактор писал Ежи Стемповскому:

«Если я не пошел по пути наших отечественных „независимовцев”, то скорее не инстинктивно, а вследствие многолетних наблюдений за другими эмиграциями — русской и украинской. Это позволяет избежать многих ошибок»17.

Месяц спустя он удовлетворенно добавлял:

«[…] у меня есть знакомые во французском посольстве в Варшаве. Так вот, сегодня я получил от них по дипломатическим каналам письмо, в котором говорится об огромной популярности „Культуры” […] Быть может, мои амбиции — чтобы „Культура” сыграла роль герценовского „Колокола” — не такая уж мегаломания»18.

О русской литературе и посвященных польско-русским отношениям номерах «Культуры» Гедройц думал, разумеется, с самого начала существования журнала, а о книгах — даже раньше. В самом начале 1947 года он планировал польское издание рассказов Михаила Зощенко, осуществить которое так и не удалось. В письме от 8 января Редактор писал из Рима Юзефу Чапскому:

«Как обстоят дела с твоим изданием Зощенко? Меня это очень интересует, поскольку я бы охотно напечатал его по-польски».

Ответ Чапского 23 января: «Я вовсе не издаю Зощенко, мы лишь напечатали в „Карфуре” „Обезьяну”»19. Речь идет о рассказе «Приключения обезьяны», который служил одной из «улик», подтверждающих виновность Зощенко, в выступлении Жданова «О журналах „Звезда” и „Ленинград”» в августе 1946 года.

Первый проект «русского» номера «Культуры» возник в 1948 году, такой вывод можно сделать из сохранившихся писем Редактора к историкам и публицистам — таким, как Дэвид Даллин, Сергей Мельгунов, Борис Николаевский или Георгий Федотов — с просьбой прислать статьи на эту тему. Усилия последнего в данной области, по мнению «Культуры», трудно переоценить: в предисловии к статьям Федотова, опубликованным на страницах журнала посмертно, мы читаем:

«Кроме Философова, чей труд о сближении Польши и России в 1919-1939 годах малоизвестен как полякам, так и русским, мы, похоже, не знаем ни одного русского писателя, русского деятеля — за исключением проф. Карповича — который был бы способен размышлять и писать об этих проблемах с такой тягой к правде и ощущением будущего, как Федотов»20.

Как известно, Редактор систематически и очень пристально следил за русской периодикой. Количество изданий, на которые он был подписан, исчислялось десятками. Со многими он обменивался экземплярами. В 1951 году в письме к Борису Николаевскому Гедройц перечислял:

«От русских издателей мы получаем: „Народную правду”, „Социалистический вестник”, „Новый журнал”, „Возрождение”. Очень хотелось бы установить более близкие контакты с русскими периодическими изданиями, был бы Вам в этом смысле очень благодарен за помощь и советы — к кому из издателей следует обратиться по поводу обмена экземплярами» (26 февраля 1951 года).

Некоторые редакции по просьбе Гедройца помогали укомплектовать библиотеку Института теми или иными русскими изданиями, в которых возникала необходимость21.

В процесс комплектации русского фонда и расширения этого сегмента библиотеки Института Редактор вовлекал своих сотрудников. В 1960 году он пишет Мариану Камилю Дзевановскому:

«В связи с Вашей поездкой в Россию у меня к Вам большая просьба. Вы могли бы закупить последние новинки, касающиеся проблем, связанных со Второй мировой войной и, прежде всего, с Польшей? Отсюда и через Польшу ничего невозможно раздобыть. Не по причине запретов, а из-за бюрократии» (22 июля 1960 года).

Через неделю в письме к Дзевановскому он добавляет: «К сожалению, здешние русские книжные магазины снабжаются из рук вон плохо» (31 июля 1960 года).

Еще в середине 1990-х годов Гедройц просил совета у Михаила Геллера:

«Не могли бы Вы мне подсказать, на какие русские периодические издания стоит подписаться? Я получаю „Литературную газету”. Буду получать „Новый мир”. Еще „Роман-газету”. Имеет ли смысл ли подписаться на „Независимую газету” и „Аргументы и факты”? А из „толстых журналов”» (17 ноября 1994 года).

Судя по просьбам и заказам, которые можно обнаружить в письмах Редактора, больше всего в русских газетах и изданиях его интересовала литература личного документа, в которой он особое внимание уделял польским сюжетам. Гедройц писал своему другу, профессору Гарвардского университета, Михаилу Карповичу, с которым познакомился во время Берлинского конгресса за свободу культуры (вероятно, в 1952 году):

«С подлинным интересом прочитал последний, превосходный, номер „Нового журнала”. Очень интересная дискуссия о культуре в эмиграции, и я одержим идеей аналогичным образом обсудить нашу польскую ситуацию в этой области.

Меня очень заинтересовали воспоминания Чернова22 о Пилсудском и Иодке [Иодке-Наркевиче]. В нашей литературе это сюжеты практически неизвестные, и в связи с этим у меня к Вам большая просьба. А именно, не согласитесь ли Вы на перепечатку этого фрагмента в „Культуре”, а кроме того, нет ли в дневниках Чернова другого польского материала? В этом случае я бы охотно опубликовал более обширный фрагмент»23.

Литературную составляющую русской периодики (советской и эмигрантской) Гедройц нередко комментировал в переписке с Михаилом Геллером. 16 июля 1969 года он спрашивает: «Вы обратили внимание на весьма любопытные воспоминания Андреева24, опубликованные в последних номерах „Звезды”?»

И спустя две недели:

«Не знаю, видели ли Вы 95-й номер „Нового журнала”, где напечатаны две интересные, ранее не публиковавшиеся вещи Бабеля и „Рассказы о Маршале Берия” Кроткова25. В отношении Кроткова, о котором ничего не знаю, я испытываю довольно смешанные чувства» (30 июля 1969 года).

В письмах Редактора можно найти также программные заявления, касающиеся политики «Культуры» по отношению к восточным соседям Польши, которые на страницах журнала излагались, как известно, Юлиушем Мерошевским. В письме Гедройца 1980 года к К. Еленьскому мы читаем:

«Я убежден, что главная цель „Культуры” — укрепление роли и значения Польши в Восточной Европе. Замена потерпевшей фиаско ягеллонской идеи и федеративных концепций стратегией культурного и политического влияния. Стремление к тому, чтобы в будущем Польша стала, так сказать, венцом этой части Европы. Для этого требуется, в первую очередь, расчистить поле действия — то есть поставить ребром вопрос о Вильно и Львове как необходимом условии нормализации отношений с Украиной и Литвой. Декларировать борьбу с советским строем при одновременном стремлении к нормализации отношений с Россией и установлению сотрудничества с русской интеллигенцией. С этой целью мы издали два русских номера „Культуры”, первыми печатали тексты оппозиционных русских писателей (Терца–Синявского и Аржака–Даниэля), а также публиковали переводы с русского (Пастернака, Солженицына, антологию русских писателей „В собственных глазах”, сейчас в работе Зиновьев и т.д.). Это дало определенные результаты: диссиденты знают о „Культуре” и знают ее, существуют даже кружки, в которых изучается польский язык, специально, чтобы читать наш журнал (в количестве примерно 100 экз. он различными путями попадает в Россию). Новая русская эмиграция сразу же установила с нами близкий контакт. По инициативе Солженицына мы в определенном смысле стали соучредителями „Континента”, несколько сотрудников „Культуры” вошло в состав его редакции. Самым большим успехом, имеющим, пожалуй, историческое значение, я считаю то, что нам удалось получить декларации ведущих русских диссидентов, признающих идею независимости Украины и других нерусских советских республик»26.

Гедройц выступал инициатором сотрудничества с русской интеллигенцией, названного одним из принципов деятельности Института, зачастую требуя от ее представителей политических жестов. 24 августа 1968 года, готовя для журнала актуальный политический материал в связи с вводом войск Варшавского договора в Чехословакию, Редактор писал Чапскому, находившемуся в это время в Мюнхене:

«Кажется, я уже писал тебе, что хотел бы уделить внимание прогрессивным кругам русской интеллигенции. Было бы хорошо, чтобы в будущем издательстве имелся какой-нибудь русский голос. Разумеется, не старого эмигранта, а кого-то из тех, кто недавно выбрал свободу. Неделю назад выбрал свободу в Париже русский поэт Дёмин27, который прячется где-то тут, во Франции. [...] Я не исключаю, что Рысер28 с ним общается. Речь идет о том, чтобы связаться с Дёминым и, возможно, сразу же заказать стихотворение. Если же Рысер с ним не общается, то, может, он свяжет нас, хотя бы по телеграфу, с Белинковым29, находящимся в Соединенных Штатах, у меня, к сожалению, нет его адреса. Какое-нибудь стихотворение на актуальную тему или статью я бы напечатал на двух языках. Кроме того, мне кажется, было бы очень важно, чтобы он через „Либерасьон” выступил с эмоциональным обращением к русской интеллигенции. И это нужно сделать как можно скорее, может, даже организовать что-то вроде table ronde30 с участием находящихся в Мюнхене наиболее интересных представителей стран народной демократии».

Миссия Чапского увенчалась успехом — в ближайшем номере «Культуры» появилась статья Аркадия Белинкова с резкой критикой правления Брежнева, реабилитации Сталина и наcилия в борьбе с оппозицией. Белинков призывал членов Союза советских писателей сдать членские билеты, поскольку, утверждал он, «оставаться в организации, которая по-собачьи служит самому жестокому, бесчеловечному и безжалостному политическому режиму за всю историю человечества, недостойно человека»31.

Плоды сотрудничества с русской интеллигенцией — тексты, публиковавшиеся на страницах «Культуры» — не всегда оказывались по душе польским читателям. Несмотря на критические отзывы части публики, Гедройц упорно придерживался избранной политики, оставаясь независимым в своих решениях, хотя порой и оказываясь — как редактор — перед разного рода дилеммами. Так, в 1972 году он писал Скальмовскому:

«Начался исход из Советского Союза. Оппозиционеров просто вышвыривают вон. В Вене находится Иосиф Бродский, с которым я уже связался, а в Риме — Есенин-Вольпин. Можно было бы очень продвинуть сотрудничество с русскими, но как это сделать? И так уже раздаются возмущенные голоса читателей, что, мол, слишком много тут этих иностранцев, к тому же „грязных”».

Однако о современной русской эмиграции в целом Гедройц был не слишком высокого мнения. Одно из его высказываний на эту тему мы находим в письме к Богдану Осадчуку 1965 года:

«О русской эмиграции я знаю мало. Лично — по собственным наблюдениям — я считаю, что она расколота. С одной стороны, солидаристы, но это поле деятельности американской и советской разведки с периодическим участием других, блеф, компрометация людей и так далее. Остальная политическая эмиграция вымирает. Пришел конец „Соц[иалистическому] вестнику”, вот-вот придет конец „Новому журналу”32 в Нью-Йорке. Достаточно было Гулю заболеть, чтобы журнал не вышел. В Париже существует „Возрождение”, монархического толка. Это люди с другой планеты. А так называемые массы (я имею в виду интеллигенцию свободных профессий, лекторов в университетах, переводчиков при издательствах и т.д.) — переживают эйфорию поездок в Россию на каникулы. Им все нравится, они хотят там умереть и к тому же plus catholique que le pape33. Они, например, категорически против публикации нелегальных текстов из России. Струве, к примеру, отнюдь не ставивший под сомнение аутентичность этой вещи, бился, как лев, чтобы я не печатал поэму Твардовского и т.д. Эти поездки их больше развратили, чем польскую эмиграцию»34.

Упомянутая Гедройцем ситуация с поэмой Александра Твардовского требует пояснений. Произведение, о котором идет речь, — продолжение поэмы «Василий Теркин», считающейся вершиной творчества поэта35.

В мае 1962 года Редактор пишет Милошу:

«Я получил из Москвы поэму под названием „Теркин в раю”. Это парафраз знаменитой поэмы Твардовского „Василий Теркин”, который кружит в списках по России. Лет шесть назад он наделал шуму. Сегодня эта сатира кажется мне на редкость мягкой и робкой. Насколько я знаю, автором „Теркина в раю” является сам Твардовский, и в свое время это принесло ему большие неприятности. Но официально его никогда в авторстве не обвиняли. Вещь слабая (как, впрочем, слаб и официальный „Теркин”) и длинная. Я не собираюсь публиковать ее целиком, только какой-нибудь фрагмент в переводе, возможно, снабженный критической статьей. Но если Университет захочет это издать, мы могли бы договориться. За хорошие деньги я, возможно, уступлю. Разумеется, если Вы будете разговаривать со Струве, пожалуйста, скажите ему, что это вопрос конфиденциальный. Лишние разговоры ни к чему»36.

«Теркин в раю» представлял собой сатирический образ судеб героя Великой отечественной войны после ХХ съезда. Поэма воплощала критический взгляд на советскую действительность, почему и не была издана. Гедройц рассчитывал, что идея напечатать «Теркина в раю» заинтересует Глеба Струве, русского историка литературы, эмигранта с 1921 года, профессора отделения славистики университета в Беркли. Милош информирует Редактора о позиции Струве:

«Что касается издания на русском языке, Струве советует мюнхенские „Мосты”. Во всяком случае, это не солидаристы. Кое-что они печатают на папиросной бумаге и распространяют в России»37.

Предложение напечатать поэму в русском эмигрантском альманахе Гедройцу не по душе, он продолжает настаивать на своем:

«„Мосты” я знаю, но обращаться к ним не стану. Я вообще не хочу иметь дела с русской эмиграцией. Это еще хуже, чем через „Белого орла” пытаться заполучить власть над польскими умами. Уж лучше пускай это издаст какое-нибудь американское научное учреждение»38.

Милош на капризы Редактора не реагирует, и Гедройц спустя несколько месяцев возвращается к этой теме:

«Так вот, вариант, который я получил, 5–6 лет назад кружил по России и до сих пор пользуется популярностью. Поэма переписана одним поляком и попала ко мне через Польшу. Мы с большим трудом ее переписали, несколько слов разобрать так и не удалось. Она почти точно принадлежит перу самого Твардовского. Во всяком случае, в свое время он был за это “снят” и имел неприятности. Лично я и настоящего “Теркина”, и нелегальную версию считаю поэзией слабой, а как сатира это сегодня выглядит довольно невинно, но мне кажется (такого же мнения придерживается Ват), что как документ она имеет большую ценность. Так вот, не интересуется ли этим Струве? [...] Единственное условие с моей стороны — чтобы это вышло в каком-нибудь научном американском издательстве [...]. С русским эмигрантским я дела иметь не хочу»39.

Для американского издателя у Гедройца имеется еще одно предложение:

«От одного русского еврея из Израиля, большую часть жизни проведшего в советских лагерях [...] я получил сборник лагерных песен. [...] Думаю, могло бы получиться очень интересное издание. [...] Это выходит за рамки моих возможностей и потом, я должен себя ограничивать»40.

Поэт снова игнорирует вопрос, и Гедройц теряет терпение: «У меня нет никаких сведений от Струве — интересуют ли его эти тексты»41. Милош вынужден отреагировать, и вскоре из Беркли приходит ответ:

«Струве говорит, что ни одна университетская фирма не станет издавать эти лагерные песни, и спрашивает, почему бы Вам не обратиться в русские эмигрантские фирмы. Я сказал, что Вы не хотите. А “Теркина в раю” он знает и сказал мне, что имеется переданная автором из Москвы категорическая просьба: за границей это не печатать»42.

Вскоре Гедройцу пишет сам Струве:

«Дорогой господин Гедройц,

мой коллега, из преподавательского состава университета, господин Чеслав Милош, недавно говорил мне, что Вы получили какие-то русские материалы и раздумывали, не будет ли какой-нибудь американский издатель заинтересован в их публикации. Он упоминал лагерные песни и якобы анонимную поэму о Василии Теркине на том свете. Что касается первого материала — сомневаюсь, чтобы какой-либо американский издатель был заинтересован в публикации песен по-русски, разве что Прейгер. Милош говорит, что Вы бы не хотели отдавать эти подпольные тексты русским эмигрантам, что, признаюсь, мне непонятно. Эмигранты бывают разными, а такие издания, как „Мосты” или „Новый журнал” заслуживают и доверия, и поддержки. Я считаю, что если „Культура” не собирается печатать эти тексты, она должна передать их в одно из таких издательств.

Что касается анонимной поэмы, она вызывает у меня некоторые сомнения. Некоторое время у меня на руках находилась ее копия, не анонимный текст — вверху машинописи была вписана фамилия автора. Однако я получил его с четким указанием (из Москвы) не публиковать, даже анонимно, в интересах автора, и просьбой быть осторожным в плане передачи информации о поэме даже отдельным лицам. Честно говоря, просьба не отдавать текст в печать содержала также уточнение: „особенно в «Культуру»”. Почему — не знаю. Однако я искренне надеюсь на Ваше понимание — есть какая-то причина, по которой текст пока не публикуется. Если, разумеется, поэма, о которой Вы писали Милошу — та же, что была у меня»43.

После письма из США Гедройц отказывается от дальнейшего сотрудничества. В письме к Милошу он закрывает тему:

«Тем временем я получил письмо Струве, примерно в таком духе, как он Вам говорил. Оставим в покое этих сухарей, которые чтят исключительно своих академических апостолов»44.

Проходит почти год. В августе 1963 года Редактор устраивает обсуждение прессы, из которого узнает о публикации поэмы Твардовского в советской газете. Он решает написать Струве. Его реакция и описанные в письме действия заставляют задуматься и с трудом поддаются интерпретации.

«Дорогой господин Струве,

я прочитал в сегодняшней „Ле Монд”, что „Известия” опубликовали поэму Твардовского о Теркине. С некоторой грустью вспоминаю, что около года назад предлагал Вам эту поэму, но она Вас не заинтересовала. К счастью, не имея средств на издание, я отдал текст в редакцию журнала „Мосты”, который напечатал его в десятом номере в начале этого года. В заметке от редакции говорится, что он получен от меня. Таким образом, я в некоторой степени удовлетворен»45.

Нетрудно понять, почему Гедройц с удовольствием сообщает Струве, представителю племени «сухарей», о публикации Твардовского в России, сложнее разобраться, почему он с таким же удовлетворением сообщает о передаче текста в журнал «Мосты», который, как мы знаем из писем к Милошу, Редактор не желал принимать во внимание в плане издательского сотрудничества, и который Струве, говоря о русскоязычных публикациях (хотя и не «Теркина») несколько раз ему рекомендовал. Вся история, видимо, произвела на Гедройца впечатление, потому что вскоре он пишет о ней также Еленьскому:

«В последнее время польская пресса уделяет много внимания поэме Твардовского, напечатанной в „Известиях”. Даже Путрамент в последней варшавской „Культуре” описывает читку у Хрущева. Вся прелесть заключается в том, что около полутора лет назад у меня на руках была рукопись этой поэмы, и, не имея денег на русское издание (польское я не хотел делать, потому что текст оч[ень] слабый), я отдал ее в мюнхенские „Мосты”, которые напечатали поэму в январе тек[ущего] года. К сожалению, у меня не было возможности распространить эту информацию. Написала только „Нойе Цюрихер Цайтунг” 24 августа, благодаря Осадчуку»46.

 

Перевод Ирины Адельгейм


1J. Giedroyc, Emigracja ukraińska, Listy 1950–1982, opracowała B. Berdychowska, tłumaczenie O. Hnatiuk, Warszawa 2004, s. 432; Письмо от 2 марта 1963 года.
2Ibidem, s. 434; письмо от 20 марта 1963 года.
3Ibidem, s. 436; письмо от 7 апреля 1963 года.
4Ibidem, s. 439; письмо от 8 апреля 1963 года.
5В 1933 году отца Максимова, Емельяна Самсонова, рабочего, бросили в тюрьму. В 1945–1950 годах будущий писатель воспитывался в детских домах и детских колониях.
6J. Giedroyc, C. Miłosz, Listy 1964–1972, opracował M. Kornat, Warszawa 2011, s. 501; письмо от 29 февраля 1972 года.
7Ibidem, s. 503; письмо от 5 марта 1972 года.
8Ibidem, s. 508; письмо от 25 марта 1972 года.
9Фотокопию оттиска и книгу Серебряковой Гедройц передал в редакцию «Нового русского слова», акцентируя, прежде всего, предисловие Герлинга-Грудзинского, объясняющего историю рукописи. Редактор, по своему обыкновению, согласился на публикацию текста Серебряковой на страницах нью-йоркского журнала, поставив единственное условие — чтобы редакция указала, что текст получен от Литературного института, которому принадлежат авторские права — см. письмо Гедройца в редакцию «Нового русского слова» от 23 октября 1967 года. После польского издания «Смерча» Серебрякова выразила официальный протест, решительно дистанцируясь от Литературного института. Письма Редактора подтверждают, что — несмотря на то, что отношения с русскими издателями не всегда складывались гладко — он соглашался на перепечатку опубликованных им текстов в русских изданиях, даже малоизвестных. В письме к Ванде Бронской-Пампух от 2 марта 1953 года Гедройц писал: «Разумеется, я ничего не имею против того, чтобы поместить статью Милоша в „Литературном современнике”. Пусть только честно укажут источник и заплатят гонорар. Что это за издание? Я его не знаю. К сожалению, русские меня бойкотируют в смысле обмена журналами или рецензионными экземплярами. Сколько раз я просил об этом, например, „Грани”, они даже не соизволили ответить. В конце концов, в „Культуре” можно чаще встретить фамилию русского писателя, как, например, Вейдле или Ремизов, чем в иных русских журналах».
10См.: „Kultura” 1967, nr 7–8.
11Об этом, впрочем, открыто пишет в предисловии к книге Герлинг-Грудзинский: «Из включенных в антологию писателей самостоятельно можно рассматривать Солженицына. [...] Остальные авторы не могут равняться с Солженицыным как писатели [...] За исключением Максимова и наиболее аполитичного Яшина литературная ценность собранных здесь текстов невелика». G. Herling-Grudziński, Księga krzywd, [w:] We własnych oczach. Antologia współczesnej literatury sowieckiej, Paryż 1963, s. 12–14.
12В «Культуре» опубликованы под названием «Na obu brzegach Oceanu. (Fragmenty)» в переводе Л. Фуратик [Ю.Стемповский], „Kultura” 1963, nr 12.
13Życzenia dla Rosji. Z Jerzym Giedroyciem rozmawiała Natalia Gorbaniewska, „Tygodnik Gdański” 1991, nr 48. Перепечатка: Teczki Giedroycia, opracowanie I. Hofman, L. Unger, Lublin–Paryż 2010, s. 89–90. Оригинал: «Это вселяет надежду», „Континент” 1991, № 68.
14Ibidem.
15G. Herling-Grudziński, op. cit., s. 15.
16J. Giedroyc, J. Mieroszewski, Listy 1949–1956, cz. 2, wybrał i wstępem poprzedził K. Pomian, przypisami i indeksami opatrzyli J. Krawczyk i K. Pomian, Warszawa 1999, s. 230; письмо от 23 марта 1956 года.
17J. Giedroyc, J. Stempowski, Listy 1946–1969, cz. 1, opracował A.S. Kowalczyk, Warszawa 1998, s. 362; письмо от 6 марта 1956 года.
18Ibidem, s. 365; письмо от 10 апреля 1956 года.
19Публикация: „Orzeł Biały” 1946, nr 2 (23 XII) в анонимном переводе с предисловием, в котором говорится о постановлении Жданова. О публикации «Приключений обезьяны» в журнале «Карфур» ничего не известно.
20„Kultura” 1961, nr 1–2.
21Среди журналов, с которыми Редактор обменивался экземплярами, было нью-йоркское «Новое русское слово». В письме в редакцию от 27 ноября 1966 года Гедройц просил прислать ему следующие позиции: Андрей Седых — «Земля обетованная»; «Замело тебя снегом», «Россия»; «Только о людях»; «Сумасшедший шарманщик»; «Дорога через океан»; Николай Краснов младший — «Назабываемое»; Григорий Аронсон — «Россия в эпоху революции». Весьма вероятно, что редакции обязаны этими контактами Борису Николаевскому, с которым Гедройц и Чапский встретились во время Конгресса за свободу культуры в 1950 году, и которого Чапский посетил во время своей поездки в США в следующем году. Именно в это время, 7 мая 1951 года, Редактор писал Чапскому: «Что касается русских — если увидишь Николаевского, изобрази большую обиду из-за того, что он не прислал дополнение к своей статье о коллективизации и не ответил на два моих письма, в которых я его просил об этих дополнениях, а также о короткой биографической справке. Не можешь ли ты устроить, чтобы нам присылали „Новое русское слово”?»
22Виктор Чернов (1873–1952), деятель Партии социалистов-революционеров, министр сельского хозяйства во Временном правительстве. Его воспоминания «Перед бурей» вышли в Нью-Йорке в 1953 году.
23Воспоминания Виктора Чернова в «Культуре» не были опубликованы.
24Вадим Андреев (1902–1976), сын писателя Леонида Андреева, автор воспоминаний «Возвращение в жизнь».
25Юрий Кротков (1917–1982), журналист, агент КГБ, с 1963 года в эмиграции, диктор Радио Свобода.
26J. Giedroyc, K. A. Jeleński, Listy 1950–1987, wybrał, opracował i wstępem opatrzył W. Karpiński, Warszawa 1995, s. 433–434; письмо от 9 июня 1980 года.
27Михаил Демин (1926–1984), поэт, прозаик, уголовник.
28Витольд Рысер-Шиманьский, сотрудник Радио Свобода.
29Аркадий Белинков (1921–1970), прозаик, литературовед, основатель эмигрантского журнала «Новый колокол», единственный номер которого вышел лишь в 1972 году. См.: t. 2, s. 235–236.
30круглого стола (фр.)
31A. W. Bielinkow, List otwarty (o sytuacji pisarzy w Związku Sowieckim), „Kultura” 1968, nr 8–9.
32Предположение оказалось неверным. «Новый журнал» выходит до сих пор.
33более католики, чем папа римский (фр.)
34J. Giedroyc, Emigracja ukraińska, op. cit., s. 331–332; письмо от 5 марта 1965 года.
35Por. np. A. Drawicz, F. Nieuważny, W. Olbrych, Literatura rosyjska, Warszawa 1999, s. 267.
36J. Giedroyc, C. Miłosz, Listy 1952–1963, opracował M. Kornat, Warszawa 2008, s. 628; письмо от 10 мая 1962 года.
37Ibidem, s. 634; письмо от 21 мая 1962 года.
38Ibidem, s. 636; письмо от 25 мая 1962 года.
39Ibidem, s. 659–660; письмо от 12 октября 1962 года.
40Ibidem, s. 659; письмо от 12 октября 1962 года.
41Ibidem, s. 663; письмо от 26 октября 1962 года.
42Ibidem, s. 665; письмо октября 1962 года.
43Письмо от 7 ноября 1962 года.
44J. Giedroyc, C. Miłosz, Listy 1952–1963..., s. 667; письмо от 18 ноября 1962 года.
45Письмо от 19 августа 1963 года, написанное по-польски и, вероятно, переведенное, по просьбе Гедройца, на английский.
46J. Giedroyc, K. A. Jeleński, op. cit., s. 358; письмо от 2 сентября 1963 года. В том же году продолжение истории Теркина вышло также в Польше, хотя и в версии сильно усеченной цензурой или редакцией, см. A. Twardowski, Tiorkin na tamtym świecie (fragmenty poematu), tłum. W. Boruński, „Polityka” 1963, nr 34.