Новая Польша 1/2001

СТИХОТВОРЕНИЯ

Генри Кинг пишет, а потом рвет в клочья письмо Джону Донну

Не даром смерть гордится — не только сон ей братом

бывает. Приглядися к припадкам и возвратам

маразма, слабоумья, к утрате слуха, зренья,

и прочих чувств, и боли. Кто набрался терпенья

смерть изгонять бессмертьем, перечит словом слову.

А «не не жить» — не то же, что просто «быть живому».

Всего верней у жизни выигрывает схватку

смерть, с самого начала гася ее лампадку,

когда гуляют в детской плачеи-паяцы

и гномики-могильщики... Хоть раз не побояться

сложить останки в санки, и да не дрогнут веки,

бо в ангельском архангельске поселится вовеки

мертво-живое серебро, средь крыл, и лир, и струн.

Песен не жди, когда бревно несу я столяру.

Кафе «Под Леливой»

Бильярдный стол освещен, будто операционный,

пестрый треугольник пятнадцати шаров, трупные песни Фредди Меркюри,

желтизна искусственных фрезий. В волосах у Магды растаял первый снег.

Мать ее подруги вчера погибла в дорожном крушении, этот туман,

эта смерть между нами третьей влезает с утра.

На школьной стене, за которой учителя неуверенно пробуют

уверить учеников в красоте сонетов Петрарки, невидимая рука

намазюкала: «Барби с заду до упаду». Красиво.

Город выглядит оставленным, сумерки занимают его без единого выстрела.

Первые биллиардисты приходят, вынимают из стойки

кии, волшебные палки, взвешенные копья, белят кончики мелом,

сейчас начнется.

Начало сентября, Краков

Женщины, познающие комический стыд мужчин,

Мужчины, познающие комический стыд женщин.

Чеслав Милош. Дальние окрестности

Шлепнув цемента, кладут пустотелый кирпич на кирпич,

кроют этернитом, венчают вешкой.

Неожиданно зависаю у тебя на губах,

тащат кушетки, несут трубы ковров, чтобы выгнать эхо

из пустых интерьеров. И мы делаем то же,

против той же пустоты, перерастающей нас.

Вот и рассвет, запускается проектор дня, кончается милый амок,

наши тела лежат в руинах, как завоеванные города.

Поэзия нет

Пробегаю глазами продолжение старого письма.

«После географии мы бежали из класса, как лани от стаи волков.

Не повезло — наткнулись на директора.

Резко затормозили, но ничего не вышло.

Директор вернул нас в класс, велел построиться парами.

Но едва лишь педагоги остались позади, мы с Альдоной прыгнули с лестницы.

Я удачно. Она упала

на поднимавшегося по лестнице парня.

Он выглядел смущенно, но Альдонку из объятий не выпустил».

О директоре ничего не знаю. Ослепляла ли его

ненависть к этой юности, близкой и недостижимой?

Предположив, что он был зол и стар, оставляю его там, выше этажом,

чем разыгрывающееся здесь мгновенье красоты, между

картой весны народов и разрезом бутона розы. Они утекли с глаз,

но парень все не выпускает ее из рук. Замедленный темп.

Он покашливает, смеется, она что-то бормочет и удирает.

Есть в ней что-то, чего еще только что не было,

приятная скверна. Они впадают в странную радость, без конца хихикают.

Я заплатил бы, чтоб знать, что сделают они с этим остатком дня.

«Представь себе ее мину, когда оказалось,

что он к нам прислан на практику, преподавать французский».

Перевела Наталья Горбаневская