Новая Польша 7-8/2017

Молодые, образованные, разочарованные

Петр Куляс, кандидат социологических наук, адъюнкт Варшавского университета, сам вполне мог бы оказаться в кругу тех семидесяти с лишним собеседников, которых он отобрал для исследований. Интервью с ними послужили исходным материалом для опубликованной только что книги Куляса «Опровергаемая интеллигентность». Меткое заглавие, так как большинство героев указанной научной одиссеи — молодые, примерно тридцатилетние писатели, ученые, издатели, журналисты, публицисты, общественные активисты (в опросах и обследованиях они анонимны, но обычно уже вполне распознаваемы для широкой публики), причем почти все они довольно сдержанно относятся к своей предполагаемой интеллигентности, дистанцируясь от нее и предпочитая не идентифицировать себя в подобных терминах. Впрочем, не отождествляют они себя и со средним классом — учитывая присущие ему откровенный материализм, карьеризм и стремление к обогащению.
Похожий опыт мы приобрели по случаю недавнего юбилея еженедельника «Политика», когда была организована публичная дискуссия на тему «Психическая кондиция польского интеллигента». Сотрудники нашего регулярного консультативного раздела «Я — Мы — Они», принадлежащие, что ни говори, к настоящим интеллигентам — профессор Кристина Скаржиньская, доктор наук Войцех Кулеша, кандидаты наук Магдалена Качмарек и Петр Качмарек-Курчак, — единодушно и при полном одобрении публики (заметим, интеллигентской) выразили мнение, что интеллигенция как общественный слой давно ушла в историю и что нечего воскрешать ее миф, поскольку он связан с ничем не обоснованным чувством превосходства. Нынче у нас времена нового мещанства, среднего класса, растут ряды профессионалов и экспертов; и если из всего этого и вырисовывается какой-то отчетливо выраженный слой, то его можно было бы назвать слоем специалистов, но в социальной структуре польского общества уже нет места для группы, которая питала бы убежденность в своей исключительной важности и особой миссии.

Преждевременные похороны?
Пожалуй, именно таким образом звучит наиболее обобщенное определение феномена интеллигенции (польской, русской, восточноевропейской), сформулированное в XIX веке и сопровождающее многочисленные дебаты, которые интеллигенция вела о себе самой на протяжении без малого двух столетий, — определение, отмеченное такими фундаментальными трудами, как «Социология и история польской интеллигенции» Юзефа Халасиньского (1946) или «Родословные непокорных» Богдана Цивиньского (1971). Участники публицистических дискуссий, проходивших уже в Третьей Речи Посполитой и инициированных, в частности, «Газетой выборчей», склонялись к выводу, что интеллигенция, осуществив вместе с рабочими трансформацию общественного строя, в конечном итоге бесповоротно отреклась от своей миссии и покинула сцену польской общественной истории.
Но все-таки… Петр Куляс приступал к реализации своих исследовательских намерений, воодушевленный наблюдением, свидетельствующим, что сам этот термин не исчез из современного словаря. И что такие важные на сегодняшний день для интеллектуального авангарда нашего молодого поколения институции, как левый ежемесячный общественно-политический журнал «Крытыка политична», центристский интернет-еженедельник «Культура либеральна», располагающийся на правом фланге ежеквартальник «Прессье», как издательства и объединения «Ha!art» или «Клуб ягеллоньски», как, наконец, «Res Publica» и «Знак», где произошла смена поколений, — это ничто иное, как интеллигентские формы сосредоточенности; зачастую это названия и значимых периодических изданий, и вместе с тем сконцентрировавшихся вокруг них интеллектуальных сообществ. Если добавить к этому городские движения, культурные объединения и десятки тысяч неправительственных организаций, то обнаруживается некая специфическая общественная ткань.
В свете сказанного не были ли похороны интеллигенции преждевременными? Разве дело не обстоит таким образом, что в очередных возрастных группах и поколениях — парадоксально и вопреки неясному ощущению собственной идентичности — интеллигентский слой возрождается? Разве та действительность, с какой мы теперь имеем дело, эта глобальная атака постправды, политической демагогии и популизма не послужит импульсом, подталкивающим к воскрешению интеллигенции, которая вновь почувствовала бы себя обязанной говорить куда более звучным голосом?
Проф. Хенрик Доманьский, классик в вопросах исследования польской общественной структуры, уже много лет выступает глашатаем мнения о неизбежном размывании интеллигенции в по-современному расслоившемся среднем классе (доля так называемых специалистов, т.е. профессионалов, экспертов и руководителей высшего звена оценивается в 10-12% всего общества). Однако же при этом он утверждает, что существует некое свойство, отличающее интеллигентов: они всегда были усердными рецензентами действий правящего класса и демонстрировали максимальную гражданскую бдительность. Конечно, их привилегированное общественное положение, необязательно материальное, но вытекающее из знаний и престижа, давало ощущение некоего превосходства, однако вместе с тем обязывало проявлять общественную активность, вести ангажированную жизнь. Так называемый интеллигентский этос, т.е. присущие интеллигенции идеалы и стандарты поведения — стиль жизни, культурные практики, система ценностей — в такой же мере возвышали ее над средним уровнем, в какой становились привлекательным образцом и объектом устремлений для тех, кого можно назвать широкими интеллигентскими массами, — для инженеров, экономистов, руководителей среднего звена, банковских чиновников, врачей, учителей и т. д. Указанный этос — безотносительно к мировоззренческим и идейным воззрениям — обычно складывался из таких качеств, как желание делиться тем, что у тебя есть, деятельность pro bono (ради общего блага), широта горизонтов, привязанность к таким ценностям, как эгалитаризм, плюрализм, общественная солидарность.
Тем самым во времена, когда слово «традиция» делает такую бурную карьеру, когда власть пытается извлечь из национального хранилища реквизита и атрибутов всяческие фигуры стойких, непоколебимых героев и снова рассказывать сарматскую историю поражений как моральных побед, быть может, есть прямая необходимость обратиться к другому национальному «приданому» — к эмансипации, напряженному труду и общественному служению. Из чтения тех интервью, которые провел Петр Куляс, вытекает, что, собственно говоря, именно это сейчас и происходит. Волей-неволей молодая интеллигенция обосабливается и выделяется из общественного пейзажа, хотя и пребывает в явной оппозиции по отношению к своим старшим предшественникам, особенно резко критикуя при этом поколение собственных родителей.

Список претензий
Дистанцированность молодых от свойственной XIX веку юдымовско-силаческой* миссии или от героизма в период последней войны очевидна — для них это история, совсем другие времена, другие вызовы. Польская Народная республика (ПНР) видится им как явление не такое уж однозначное. С одной стороны, это эпоха так называемой трудовой интеллигенции, которая обычно формировалась в результате повышения социального статуса, и которая — по образцу известного сорокалетнего сериального героя* — имитировала шляхетскую генеалогию, что приводило порой к карикатурным эффектам. Однако, с другой стороны, именно в тот период дело дошло до марьяжа двух интеллигентских традиций — католической и лево-светской (не без влияния уже упомянутой знаменитой «Родословной непокорных»); тем самым в итоге возникла противостоящая авторитарной власти контрэлита, а ее институциональным выражением стал Комитет защиты рабочих (КОР). Идея о том, что интеллигенция должна служить рабочим, а потом и другим общественным слоям, нашла свое воплощение в «Солидарности» с ее экспертами, а затем — в трансформации общественного строя Польши.

Именно здесь для молодого поколения начинается, пожалуй, наиболее серьезная идентификационная проблема. Как утверждает Петр Куляс, детей «трансформационной интеллигенции» (она сама достигла сегодня 60- или 70-летнего возраста), которые часто являются ее потомками в самом буквальном смысле, ныне связывает одно: критический взгляд на трансформацию. Эти молодые люди не принадлежат к числу ее энтузиастов.
Впрочем, такая критика уже сплотила изрядную часть старших возрастных групп среди исследователей общественных отношений и публицистов, которым на сегодняшний день где-то 40–50 лет. Именно так говорит об этом Петру Кулясу один из представителей указанного субпоколения (как они иной раз о себе говорят, поколения неудачно рожденных, потому что им не дано пережить никакого общего для всех потрясения), проф. Дариуш Гавин: «Интеллигенция, собравшаяся вокруг Тадеуша Мазовецкого, осуществила преобразование ПНР в Третью Речь Посполитую, а после тяжелого поражения своего лидера на президентских выборах 1990 г. именно она сформировалась в политическую партию, воспринимая себя при этом в качестве интеллигентской партии». Третью Речь Посполитую можно признать интеллигентским проектом. Класс капиталистов еще не сложился, так что роль гегемона взяли на себя «культурные капиталисты», — при этом данное мнение разделяет, как представляется, большинство исследователей польского общества, принадлежащих к вышеназванному среднему поколению, например, Мацей Гдуля, Пшемыслав Садура, Томаш Зарицкий. Но наряду с ними точно так же думает и целая плеяда публицистов, которые сегодня близки к лагерю власти, т. е. к партии «Право и справедливость» (ПИС). В свою очередь, другая представительница данного поколения, философ и публицистка Агата Белик-Робсон, описывает их следующим образом: «Какая-то часть моего поколения пошла "дорогой изгнания", выбрала внутреннюю и внешнюю эмиграцию. Но значительно большая его часть остается абсолютно стадной и конформистской, причем это патологическая стадность в отвергнутом ими мире; среди них, в частности, журналисты и публицисты: Павел Лисицкий, Петр Семка, Петр Заремба, Яцек и Михал Карновские, да и вся так называемая правая интеллигенция. Причем, невзирая на то, что все эти люди рассорились, они по-прежнему говорят одним голосом».
В чем же конкретно обвиняется интеллигенция эпохи трансформации? В hard версии (скорее, правой) — в измене идеалам общественной солидарности и национальных интересов, в версии soft (левой) — в наивной вере в конец истории, либеральную демократию и свободный рынок на вечные времена. В насаждении взгляда, что именно «капитализм эффективно реализует этос доктора Юдыма». В заражении окружающих верой, будто модель невидимой руки рынка обеспечит экономический рост, а это будет гарантировать демократический порядок в стране и смягчит возможные социальные напряжения, поскольку откроет для многих дискриминируемых общественных групп новые пути продвижения вверх. В создании образа общества с многочисленным средним классом, куда каждый сможет себя кооптировать, если только захочет взять судьбу в собственные руки и надлежащим образом трудиться (лучше всего — по 14 часов в сутки).
Именно так огромная группа образованных и эрудированных 30-летних обитателей больших городов видит поколение своих матерей и отцов, которые в течение последних двух лет ходили на направленные против ПИС демонстрации и манифестации Комитета защиты демократии, удивляясь, как мало там молодых. И это отнюдь не является оценкой, зарезервированной для приверженцев правых взглядов, для католических традиционалистов или молодых националистов, для избирателей Павла Кукиза и поклонников Януша Корвин-Микке. Как констатирует Петр Куляс, молодые левые и молодые правые говорят по данному вопросу на одном и том же языке.

Благодаря генам и благодаря образованию
В итоге образованных и занимающихся умственным трудом (молодое поколение) жителей больших городов связывает некий общий знаменатель, который Петр Куляс мог бы описать в пяти пунктах. Кроме уже указанного ранее протеста против трансформации (вот цитата из результатов его исследований: «… трансформационная элита продала народу сказку»), сюда входят еще четыре, а именно: отрицание стиля жизни среднего класса («нет смысла трудиться исключительно ради того, чтобы зарабатывать»); ощущение отсутствия стабильности (неустойчивая, даже шаткая карьера, ненадежность профессионального положения и заработков); тоска по более заметному присутствию государства в жизни (они считают замену государства рынком и гражданским обществом одним из элементов трансформационной сказки); наконец, осознание периферийности Польши (реальное присоединение Польши к Западу всё еще продолжает оставаться декларацией).
А что их разделяет? Разумеется, мировоззрение, политические симпатии (хотя и здесь опять-таки доминирует убежденность, что политика — это в общем и целом грязная игра, недостойная того, чтобы ангажироваться в нее), а также — и это заслуживает особого внимания — осознание своих корней.
Лица, которые воздерживаются от того, чтобы идентифицировать себя как интеллигентов, — это в значительной степени (хотя не только) люди, не очень давно приехавшие в большие города, зачастую интеллигентского происхождения, но все-таки провинциалы. Для них интеллигенцией являются ровесники, выходцы из семей укорененных в метрополисах, с несколькими поколениями предков на старинном варшавском кладбище Повонзки, с домами, полными книг и титулованных друзей, с аттестатом зрелости из легендарного комплекса восьми школ на расположенной в самом центре Варшавы улице Беднарской и с дипломом межфакультетского индивидуального гуманитарного обучения в Варшавском университете. Вот как формулирует все это одна из респонденток Куляса: «Не могу сказать, что интеллигентность — это мой статус или нечто, вынесенное из родительского дома. Я вижу людей, которые принадлежат к интеллигентам по факту рождения. Временами вижу их статусность, которую они защищают, употребляя для этого определенные формулы и словно бы ограждая себя: "…ах, у меня в доме было столько книг" или: "…дома родители всегда разговаривали со мной об этом или о том". Есть такие вещи, которые я не умею делать, которых не пережила; или же такие воспоминания, которые у меня отсутствуют: "…а когда я ходила с папой под парусом на лодках с профессором таким-то и таким-то, то дул страшный ветер…"».
Является ли всё это выражением какого-то комплекса или чувства, что «я хуже»? Скорее, нет. Приезжие вместо того, чтобы бороться за пожалование им благородного интеллигентского звания, предпочитают причислять себя — выражаясь по-английски — к profes, т.е. к специалистам, экспертам. Или же вообще не называть себя никак, потому что в их понимании всякие именования, всякие возвращения к корням попахивают патернализмом, стадностью и снобизмом.
Тем не менее как одни (интеллигенты «по рождению»), так и другие («импортные») солидарно отмежевываются также от среднего класса. Это отмежевание заключается в том, что они отвергают стиль жизни, приписываемый этому классу: нуворишское стремление к обогащению, обрастание вещами, консьюмеризм, готовность вкалывать до изнеможения ради самого факта владения. В обстановке квартир или в одежде у таких людей обязателен минимализм (хотя и не аскетизм). Обязательны также начитанность, систематическое общение с актуальной культурой (разумеется, какой-то единственный канон уже много лет отсутствует), посещение тех мест, где стоит бывать («от некоторых форм участия в культуре мы сознательно отказываемся — пожалуй, ни у кого из нас нет телевизора»).
Как говорит исследователь, общим для этих отрицающих интеллигентов является представление об осмысленности и полезности собственного существования. Они понимают это как ответственность за свое ближайшее окружение, за семью, за работу. А как насчет готовности к реализации некой миссии, какого-то волонтерства, общего блага? Да, но без чрезмерности; при этом, по словам Куляса, им, однако, все-таки немножко хочется еще и хорошо жить.
Таким образом, независимо от самоидентификации и генеалогии интеллигентность этих молодых людей словно бы сама собой всплывает наверх. Она проявляется и в стиле жизни, и в этосе. Осмысленность существования представляет собой ту черту, которая издревле характеризует интеллигенцию, — вот к какому заключению приходит ученый.

Молодые за себя постоят
Вполне правдоподобно наступление такого момента, когда это поколение откроет, что окружающий его мир угрожает осмысленности их собственного, сугубо индивидуального существования. В том числе мир политических игр, от которого они сейчас дистанцируются. Точно так же, как их родители в 1980-х годах, они почувствуют в конечном итоге какой-то импульс, толкающий их внятно напомнить о себе и о тех, кто слабее их. Исследователи польского общества, например, Анджей Ледер, утверждают, что должно пройти немало времени, прежде чем очередное поколение сумеет представить образ будущего альтернативный по отношению к тому, что предлагает ПИС, а также построит институты, эффективно конкурирующие с ныне действующей системой власти.
В какие-то моменты кажется, что этот импульс уже где-то близко, что между молодыми дело доходит по крайней мере до какого-то обмена мнениями поперек существующих политических водоразделов и во имя — выражаясь высокопарно — общего блага. Вот что писала недавно на страницах интернет-журнала «Культура либеральна» Катажина Кася, философ и зам. декана одного из факультетов столичной Академии изящных искусств: «Молодые люди все чаще положительно воспринимают то, что предлагают им правые круги. (…) И вместо неясного статуса многонационального Евросоюза выбирают крепкие корни, однозначную национальную идентичность и простую, прямолинейную логику, в рамках которой надлежит делать виновными в собственных несчастьях, в своей бедности и социальном исключении каких-то других людей — хотя бы не принятых в нашу страну беженцев. (…) К власти пришла партия ПИС, объединение «Кукиз’15» тоже добилось немалого успеха (…). Если говорить об идеологическом слое, то ни один из названных политических организмов не в состоянии предложить ничего, кроме горстки "правых" лозунгов. Я не вижу на польской политической сцене молодых и динамичных правых сил, скорее вижу простирающееся между оппортунизмом Бартоломея Мисевича и брызжущим ненавистью крайним радикализмом Яцека Мендляра отсутствие какой-нибудь целостной и хорошо увязанной концепции. А потому я обращаюсь к разочарованным в разной степени молодым интеллектуалам правой ориентации с вопросом: почему в Польше не возникло по-настоящему полноценное правое движение? Почему вы допустили, чтобы вместо него сформировался популистский гибрид, сочетающий социальные требования с ошибочно понимаемой национальной гордостью? Неужто вы и вправду связывали свои надежды с таким правительством? Настало время, чтобы перестать повторять звонкие фразы о фундаментальной роли национального наследия и найти в себе мужество, необходимое для конфронтации с современными проблемами. А для этого нужно взять ответственность на себя».
Иначе говоря, все не так уж плохо. Ведь эти наши молодые все же о чем-то спорят. Старшим приходится с достоинством принять их критику — ведь эстафета бунта молодого поколения против предшествующего вполне естественна. Сегодняшние молодые люди в принципе ровно такие же, какими были их родители, когда претворяли в жизнь «трансформационную сказку». С той лишь разницей, что благодаря поколению родителей нынешняя молодежь обычно лучше них образована, обеспечена и обустроена, она пользуется открытыми границами и свободой высказывания того, что думает. Когда-либо молодые это оценят. Однако в первую очередь они должны поверить в собственные утопии и совершить собственные ошибки.

Цитаты в тексте взяты из книг Петра Куляса «Разговоры об интеллигенции» (2016) и «Опровергаемая интеллигентность» (2017).