Новая Польша 6/2018

Выписки из культурной периодики

В давние-давние времена в Польше выходили общественно-политические периодические издания, такие, скажем, как «Вядомосци лите­рацке», редакции которых заботились о том, чтобы работающие для них ав­торы публиковали — если возникала для этого оказия — статьи и эссе, посвя­щенные творчеству того или иного человека искусства или «проблемные» свои тек­сты, где рассматривали какое-либо явление. Подобные амбиции, хотя и в следо­вых количествах, прослеживались у некоторых изданий до середины девяно­стых годов прошлого века; сейчас это уже глубокое прошлое — даже ежеме­сячными и ежеквартальными журналами, то есть изданиями для определенного чи­тателя (как когда-то говаривали, «для верхних десяти тысяч»), такие претен­зии задвинуты в чулан. Сегодня эссе и статьи сменились интервью. В самом деле, чего там мучиться, собирать материалы, проводить исследования и рисковать, выступая с собственной оценкой, если можно просто послушать художника или эксперта? Работа не должна человека слишком отягощать. Интервью «делает само себя» — довольно подсунуть кому-либо микрофон, а гонорар по­лучит не тот, кто создает текст, а тот, кто текст регистрирует. Причем еще отдает материал на авторизацию, а посему возможная ответственность за то, что идет в печать, возлагается не на журналиста или редактора, а на собесед­ника. Чего проще? Что же, остается только повторить за Цицероном: «O tempora, o mores!»

Поскольку в мае в Польше открывается сезон очередных книжных ярмарок и номинаций на целый ряд литературных премий, периодика вскипела бесчис­ленными интервью с писателями и издателями. Один из интервьюируемых — Павел Швед, совладелец издательства «Велька литера», ко­торый в беседе, опубликованной в еженедельнике «Польша. The Times» (№ 40/2018) под заголовком «У издателя должен быть нюх на книги», предпри­нимает попытку очертить ситуацию на издательском рынке: «Книги читает небольшая часть общества, а вдобавок, скажем прямо, еще меньшая часть книги по­купает. Исследования, проведенные Национальной библиотекой, показывают, что в 2017 году 38% поляков какую-то книгу прочитали, включая учеб­ную литературу, книги по школьной программе и т.д. То, что по европейским меркам у нас небольшая группа тех, кто читает, святая правда, и, увы, эта группа регулярно, хотя и медленно, сокращается; из года в год исследования отмечают пусть небольшое, но снижение интереса к чтению. (...) Тем не менее изда­тельства держатся, и все время возникают новые. У значительной части из них дела не так уж плохи. (…) Конечно, есть проблемы — например, про­блемы у книжных магазинов, настоящих книжных, стационарных: их число в Польше драматически уменьшается. (…) Одна из причин, безусловно, в том, что просто-напросто слишком мало людей покупают слишком мало книг. Но еще одна, очень важная, и надо сказать, глобальная проблема — это то, что книжным магазинам переходит дорогу интернет. Совершенно не оправдалось пророчество, что электронная книга вытеснит книгу печатную. (…) Но, как бы то ни было, торговля уходит в интернет — и это факт». Затрагивая вопрос снижающегося числа покупок, издатель подчеркивает: «Вопреки пропаганде, средний поляк со своими деньгами не может тягаться с богатой западной ча­стью Европы. Подавляющая часть общества живет на действительно не­большие деньги. Книга для таких людей не первая необходимость. (…) При­чину номер два можно назвать культурной. Несмотря на усилия различных организаций, объединений, а еще недавно — и государственных институтов, в массовом масштабе нет чего-то такого, как мода на чтение. Чтение книг, домашняя библиотека — это не то, чем похвалится средний человек за обедом у тетушки на име­нинах».

Павел Швед абсолютно прав: как я недавно прочел, серьезные советники, за­ботящиеся об имидже политиков в Польше, решительно не рекомендуют им показываться с телеэкрана на фоне уставленных книгами стеллажей, по­скольку, похоже, средний телезритель расценивает это как демонстративное высокомерие, знак отчужденности. С другой стороны, не так уж давно приоб­рела известность пропагандирующая чтение акция под лозунгом: «Не чита­ешь — не пойду с тобой в кровать». Конечно, книгу можно и в кровать при­хватить, но это не то же самое. Зачем, выходит, читать? Издатель указывает на существующие тенденции: «Обычный читатель любит то, что и всегда, — детективы и любовные романы. Плюс к тому книги советов и рекомендаций, лучше всего от знаменитостей. Издательский успех подчас имеют, например, популярные блогеры (книги родом из интернета!!) Иногда обычный читатель покупает биографии (скажем, несколько лет назад — Стива Джобса) или исто­рические книги. Но есть и книги со стабильно сильными позициями — к примеру, репортажные».

Именно репортажу посвящено интервью, которое дал изданию «Дужы формат» (№ 18/2018), приложению к «Газете выборчей», Петр Миц­нер, председатель жюри премии им. Рышарда Капущинского. Интервью снабжено заголовком «Жаль, что пятерка не семерка», относящимся к про­блемам, связанным с числом номинантов-финалистов — их должно быть пять, а председатель жюри назвал бы, как минимум, семь. «Когда я читаю репор­таж или когда его оцениваю в качестве члена жюри (…), то обращаю внимание на очень важную вещь. Насколько этот текст оказывается повествованием о че­ловеке, насколько он выходит за пределы конкретного времени и места? Насколько он универсален? (…) В последнее время очень силен исторический репор­таж — думаю, здесь вообще можно говорить об определенной тенденции. В принципе, каждая из книг-финалистов относится к этому подвиду. И каж­дая из них пробует бороться с мифами, фальсификацией, полуправдой. Мы вернулись к временам, когда мифы вновь играют очень важную роль, не­редко объединяя определенные общественные группы. Неважно, что могут быть позаимствованы у соседа, которого мы терпеть не можем, что никоим образом не несут новизны: там, где существует разрыв в каком-то повествовании, нар­ративе, — лакуну надо срочно заполнить мифом. А вот наши книги-финалисты идут против течения, сражаются с тем, что различные сообщества себе сего­дня придумали». И еще один фрагмент из интервью, посвященный вышедшей в финал книге Иоанны Чечотт «Петербург. Город сна»: «Я знаю Россию и Петербург, много о них читаю и пишу. В книге Че­чотт поразительно то, что автор не опирается на стереотипы, не эпатирует ими. Ведь именно стереотипы зачастую заполняют поль­ские и западноевропейские опусы о России: все эти непременные члены мафии, мультимиллионеры и бывшие аппаратчики, прекрасно встроившиеся в новую действительность. А вот «Петербург» — это захватывающее повество­вание о прошлом и о повседневности, книга, которую каждый, кто выберется в этот город, должен прочитать, — это совмещение прекрасного путево­дителя с историческим эссе. Ведь писательница включила туда также рассказы даже из допетровских времен. В книге Чечотт город представлен как живой организм с первой до последней стра­ницы».

И все же какая-то надежда на лучшее в этом мире не пропала: люди, хоть и не массово, читают, в том числе и поэзию, а говорит о ней на страницах «Тыгодника повшехного» (№ 21, 2018) поэт и эссеист Петр Матывецкий в интервью, озаглавленном «Рас-поминание»: «Поэты не так уж много могут сказать такому существу, как общество. Зато поэты много могут сказать каждому человеку по отдельности. Сегодня можно встретить суждение, что в связи с развитием новых электронных медиа погибла культура разговора. По природе вещей, писатели, а особенно поэты, — люди разговора один на один, человека с человеком. Хорошее стихотворение — это всегда повод для начала внутреннего диалога. Во всей литературе такое дает, прежде всего, поэзия, и поэтому я считаю, что она необходима. Тем самым формируется нечто такое, что можно назвать общественной чувствительностью. Человек, не чувствительный к своим внутренним переживаниям, так же не чувствителен к переживаниям других. Он становится инкапсулированным, некоммуникабельным существом. А социум, как сообщество, требует именно объединения при помощи элементарных духовных переживаний. И это позволяет сделать поэзия». Кроме того, Матывецкий указывает, что поэзия позволяет выявить «абсурд современного уразумения таких понятий и таких практик, как юстиция, суд, аппарат правоприменения, вины и наказания. Все эти понятия были когда-то глубоко укоренены в самого разного рода заповедях, системах ценностей, общем состоянии правосознания, которые казались врожденными. Сегодня это все если и не подверглось деструкции, то, безусловно, размыто. А результат таков, что мы никогда не знаем, действительно ли кто-то, понесший кару, виновен, не задумываемся, что кто-то невиновный не должен быть случайно наказан. Это вопросы, с которыми не справлялись самые великие, такие как Федор Достоевский или Франц Кафка. (...) Следовало бы в собственной совести (если понятие совести еще не поставлено под сомнение) искать новых оснований чувства справедливости, вообще искать понимания, чем сегодня в продвинутых информационных обществах реально является такая вещь, как справедливость. Я думаю, что нас, безусловно, ожидает общечеловеческая дискуссия в связи с этим понятием».

Это, однако, не единственная затронутая в интервью проблема — не менее важным представляется функционирование поэтической памяти: «У каждого есть такие моменты времени, в которые он возвращается. Или потому, что это его собственная, прекрасная идиллия — и даже воспоминание о ней приносит покой тогда, когда человек чем-то удручен. Или, напротив, невротически вспоминает что-то, что было травмой, жизненной раной. К таким моментам мы возвращаемся неохотно, с досадой. И все же время от времени к ним приходится вернуться, чтобы сдержать избыточный жизненный энтузиазм, остыть, но прежде всего, чтобы понять, кто мы такие. Потому что эти раны нас формируют. Существует также другой аспект памяти — собственно поэтический. Каждый поэт, который пишет довольно долго, в плену у памяти своих стихов. Эта память удваивается или утраивается. Было какое-то воспоминание, которое я когда-то воспроизвел в стихах. Теперь снова хочу его вызвать по каким-то причинам. И уже не знаю, припомню ли, скорее, то стихотворение, которое написал, и обстоятельства, в которых оно возникло, — или это будет то самое, первичное воспоминание. Память тогда становится чем-то многослойным». И наконец, в отношении названия последнего своего изданного сборника стихов «Ко времени»: «Я часто задумаюсь, что такое время без жизни человека и того, что его наполняет. Существовало ли бы время, если бы на Земле не было известной нам жизни? Время лишь случайно наполнено моей жизнью, жизнью других людей и жизнью обществ. Тайна времени, чистая его метафизика для меня синоним Бога. Отсюда и название моего нового сборника поэзии. С одной стороны, это «до поры»: скорыми шагами приближается тот критический, последний момент, временнóй рубеж; а с другой — я обращаюсь к времени заглавной строкой, я говорю ему».

Что же, — представляется, что Матывецкий на сто процентов прав, когда замечает, что поэзия мало что может сказать обществу. Однако все-таки может — опосредованно, каким-то потайным образом. Ведь даже те, кто о поэзии слышали только в начальной школе, подвержены в большей или меньшей степени ее воздействию. Здесь как с математикой или логикой: «обычный человек» не в состоянии прочесть и понять написанные учеными тексты, но почти каждый, даже не осознающий роли, какую эти науки играют в формировании информационного общества, в котором он живет, ежеминутно хватается за зазвеневший в кармане мобильный телефон.